Еще жестче – как и полагается «гангста-рэпу» – «Sixtynine»:

А с берегов Невы группе «Sixtynine» с издевкой отвечает группа «Зимовье зверей»:

И «Sixtynine» – в своей рэпперской манере – подтверждает:

А «Зимовье зверей» делает вывод:

На первый взгляд кажется, что это – безысходность, пессимизм, обреченность. Но только на первый. Куда более обреченно мыслил в 90-х постоянно призывавший к сопротивлению и бунту и певший «про победу павших и радость обреченных» А. Непомнящий:

Новое поколение начинает с констатации несовместимости своей культуры с «их» культурой – и понимания, по какую сторону баррикады находится подлинная культура и, следовательно, за кем будущее:

То есть они обрели ту же уверенность в своей правоте и своей ценности, что и их предшественники – представители «второй культуры» времен «застоя» (кстати, победившие «застой»), – уверенность, отраженную в песне Галича «Мы не хуже Горация»:

Повторение ситуации, кстати, заставляет задуматься о повторении времен.

Эта уверенность позволяет представителям новой революционной контркультуры не утрачивать чувства собственного достоинства, не идти на компромисс:

Помните Маяковского? –

Отсюда – уже один шаг к вере в неизбежность новой революции и неизбежность своего в ней участия:

Как квинтэссенция темы выглядит написанный хорошим литературным языком текст «К детям буржуазии!» из ярославского «боевого листка» «Тротиловый эквивалент» (№ 10, январь-февраль 2003 года): «Юные буржуа, дети буржуа! Наследники мелкого и крупного бизнеса!

Вы, кто смотрит на мир сквозь тонированные стекла отцовских иномарок! Вы, кого люмпенизированная безработная молодежь зовет мажорами! Вы, кто пресытился оргиями, вы, кто имеет блестящие карьерные перспективы!

Вглядитесь внимательно в лик горгоны-медузы, именуемой Действительность!

Вы: учитесь в престижных вузах: МУБиНТе, МГИМО; элитных школах и колледжах.

Мы: прозябаем в нетопленых и обшарпанных институтах, получая – в лучшем случае – по 200–250 рублей в качестве «стипендии»; вынуждены работать на стройках, в канцеляриях и сторожках, только бы не сдохнуть от голода и скуки.

Ваш дом – шикарный особняк или многокомнатная квартира в дорогом районе.

Наш – грязное общежитие, где вонь нечистот, драки, брутальное пьянство и бюрократическая опека делают из нас обитателей стойла. Дома зачастую бывает не лучше: «родительское право», тягостное сосуществование отцов и детей, пра-отцов и внуков; отвратительная (в большинстве случаев) формальность «семьи»… Жить автономно – это для большей части из нас – недостижимая мечта. <…>

Другими словами, вы – всё, а мы – ничто».

Но это – лишь начало обращения, с вполне вроде бы традиционными для такого рода текстов противопоставлениями. А дальше следует неожиданный переход: «Но…Вы унаследуете ничтожное дело ваших отцов, а мы приобретем Будущее.

Дети буржуазии! Вы стоите на перепутье, перед вами – неповторимая ситуация выбора.

Ваши отцы, часто именуемые «self- made man’ами», то есть людьми, сделавшими себя и десятки (сотни) других людей несчастными марионетками в спектакле, ложно называемом взрослой или реальной (?!) жизнью, торят вам дорогу в бездну! Но разве могут эти люди, вечно занятые сизифовой, неблагодарной работой – приумножением капитала, вовлеченные в орбиту «свободного» взаимопоедания, служить чем-нибудь, кроме общественного пугала?!

Для чего жить? – спрашивает себя интеллигентный буржуа, и не находит ответа. Ради семьи? Но семья разваливается (дети не ценят инвестиций, вложенных в воспитание; пресыщение введет к импотенции, ожирению, неврозам). На благо отечества? Отечество воздвигнет вам памятник работы Церетели на ваши же деньги. Что это, как не потуга оправдать нелепость своего бытия? Ради дела? Но это тавтология, бессмыслица! <…>

Ваши жалкие, заблудшие отцы торят вам путь в бездну! Бездна – это общение, обусловленное потреблением – замкнутый пищеварительный цикл. Бездна – это «бег с препятствиями», именуемый «деловой жизнью». Бездна – это религия глянца, шампуней и белозубых улыбок (одной из которых улыбнется вам Смерть). Наплюйте в Бездну!»

Затем – призыв: «Дети буржуазии! Наследники крупного, среднего и мелкого безумия!

Только решительный разрыв с семьей, классом, кланом даст вам то, о чем так долго мечтали ваши незадачливые отцы – Свободу, Независимость, Индивидуальность! <…>

Ковчег свободного социализма будет сооружен только общим трудом людей, обреченных капитализмом на гибель, ведь спасение утопающих – дело их рук! А значит – в нем найдется место каждому, независимо от социального происхождения (в «красном ковчеге» не будет ни первого, ни третьего, ни, тем более, среднего класса). Пока не поздно, бегите с изъеденных гнилью лодок капитализма, чтобы быть принятыми на борт Революции!»

Затем – в точности, как у Цветкова – инструкция:

«– включайтесь в антикапиталистическое либертарное движение;

– беззастенчиво грабьте своих отцов (в этом нет ничего аморального, ведь частная собственность – ни что иное, как легальная кража);

– инсценируйте собственное похищение с тем, чтобы помочь делу народного освобождения. Капитализм похищает наше время, наши лица, наши творческие силы. Разве эта завуалированная жестокость не «выше» всего, что может измыслить самый жестокий из террористов?

– везде и всюду разоблачайте буржуазные махинации. Инициируйте скандалы и крушения репутаций, поскольку все это льет воду на мельницу истории;

– растлевайте одиозных чиновников взятками с тем, чтобы погубить их».

Подобно «классической» западной контркультуре 60-х годов XX века эта новая контркультура более всего заметна внешнему наблюдателю именно на музыкальной сцене (там с ней легче всего столкнуться «непосвященному»). И так же, как в 60-е «музыка бунта» возвращала эстетическую (и надэстетическую) ценность песне, наполняя ее философским, социальным, политическим содержанием, точно так же этим занимаются и сегодняшние бунтари. И так же, как и в 60-е годы, эти действия отчасти вынужденные: молодежь живет в условиях агрессивно-навязчивого присутствия «попсы» (только в 60-е «попсу» в Штатах называли «музыкой Тин-Пин-Элли»), практически принудительно «записывающейся на подкорку» и отравляющей сознание своими пошлостью и примитивизмом, – и естественным является желание отгородиться от «попсы», создавая и слушая подлинно художественную музыкально-песенную «продукцию». Эта же среда традиционно слушает и классику, но, во-первых, за последние 10 лет страна потеряла своих лучших исполнителей и оказалась не в состоянии подготовить достойную смену, а во-вторых, классическая музыка, как ни крути, не содержит бунтарского заряда и не отвечает на волнующие молодежь вопросы современности. На отечественной рок-сцене у этого поколения есть, конечно, предшественники, по-прежнему вызывающие уважение и оказывающие влияние на творчество современных групп (начиная с исчезнувших групп «Зоопарк» и «Облачный край» и кончая вполне живыми «Гражданской обороной», Умкой (и «Броневичком»), а из более поздних – тем же Александром Непомнящим). Но все-таки Егор Летов и «ГО» – это скорее «заслуженные панки 80–90-х», Умка – певица советских и постсоветских хиппи (к тому же склонная к автобиографической лирике и уходу в контркультурую эзотерику), а Непомнящий чем дальше, тем все больше занимается самоповторами и переписыванием себя раннего, агрессивно-бунтарского, в расслабленно-православном ключе.

Всё прочее, что со времен «перестройки» стало именоваться «русским роком» и что сегодня уже полностью съедено и переварено шоу-бизнесом, превращено в «попсу», в масскульт, у читателей Цветкова и Хомского вызывает отторжение, доходящее до презрения. Некоторые «священные коровы» этого «стада» превращены в объект постоянного издевательства и безжалостного саркастического пародирования. Например, Борис Гребенщиков (над которым зло издевались еще Умка и Непомнящий) является постоянным объектом пародии у групп «Навь» и «Зимовье зверей», а самая распространенная в этой среде презрительная реплика в адрес молодых, но быстро продавшихся шоу-бизнесу исполнителей звучит так: «Такой молодой, а уже шевчук», – что является парафразом известных слов «Такой молодой, а уже сволочь» из знаменитого советского фильма «Начальник Чукотки». Так что очень легко понять, какие чувства у этой молодежи вызывает вчерашний рок-бунтарь Юрий Шевчук. Бюллетень «Духовщина» (№ 2) пишет о Шевчуке так: «Один такой <…> сначала сделал себе имя и начесал много капусты на антивоенной песне «Не стреляй!» – а потом, став богатеньким и подружившись с «новыми русскими», отправился в Чечню развлекать федеральную оккупационную армию – точь-в-точь как ультраправые деятели Голливуда во время Вьетнамской войны – и отдал своего сына не то в суворовское, не то в нахимовское училище, чтобы из него там воспитывали профессионального убийцу».

Впрочем, и с непосредственными предшественниками эти люди готовы поспорить – но это уже «спор между собою», для «непосвященных» практически незаметный и непонятный. Скажем, если группа «Навь», явно испытавшая сильное влияние Непомнящего, поет «Сегодня такое время, когда понимание чуть важнее любви», нужно быть «внутри», чтобы понять, что это – полемика с уже классическими (для этой среды) строками Непомнящего «Нас спасла бы любовь, добрая собака-поводырь любовь». Нужно быть «внутри», чтобы понимать, что с этими же строками спорит «Sixtynine»: «Я думал, нам нужна любовь, а вышло – нужно нам отчаяние. И оружие».

Очевидно, только эта среда оказалась достаточно интеллектуальной, достаточно талантливой и достаточно самостоятельной, чтобы создать независимую философскую и социально-ориентированную рок-сцену в условиях, когда, как издевательски поет панк-группа «Тараканы», «рок-группа тем лучше, чем глубже спрятан смысл, чем трудней понять». Не случаен тот факт, что когда на 1 Мая этого года КПРФ решила – явно в рамках начавшейся предвыборной кампании – организовать рок-концерт, то, за исключением некоторых «раскрученных» поп-групп (приглашенных явно по недоразумению), на сцене оказались (если не считать пожизненного бунтаря Егора Летова) группы именно из этой, совсем не КПРФовской, а напротив, активно враждебной КПРФ среды: и «Запрещенные барабанщики», и «Sixtynine», и «Эшелон».