Главное на арт-рынке, как мы знаем, создать себе имя (неважно как). Дальше уже само имя работает на тебя, кормит тебя.

Один из возможных вариантов скандальной стратегии – скандал на политической почве. Представить себя «врагом власти», анархистом, фашистом, симпатизантом терроризма. Или «наехать» на какую-нибудь религиозную общину. Верующих много, скандал обеспечен. Вон в Нью-Йорке несколько лет назад разразился скандал из-за картины «Черная богородица», сделанной из слоновьего навоза. Если бы из слоновьего навоза сделали картину «Африканский пейзаж», никто бы и не почесался. Скандал вышел именно из-за объекта изображения. Очень грамотная стратегия самопродажи.

Теперь о пусечках. Откуда взялись пусечки? Это – извод «Войны». Что мы знаем про «Войну»? Что «Война» специализируется на провокациях, на провокациях якобы политических, для существующего строя и режима совершенно безопасных, но таких, на каких можно «раскрутиться». Эта стратегия саморекламы оказалась совершенно верной: «Война» уже и премию «Инновация» получила, и приглашение стать куратором Берлинского бьеннале. Ну да, через допросы и пребывание в СИЗО (что неприятно), но, как видим, всё окупилось.

Те, кто смотрел специальный репортаж в программе Максимовской[36] или, например, видел отчеты из зала суда[37], тот понимает, что за пусечками стоит Петр Верзилов. Кто такой Верзилов? Человек, которого выгнали даже из «Войны», обвинив в провокаторстве[38]. Напомню, что Верзилов прославился еще и тем, что на «марше несогласных» 14 апреля 2007 года он принялся скакать по машине, корежа ее и явно провоцируя репрессии. Тогда организаторы марша скрутили его и пять раз (!) пытались передать полиции, а та отказывалась брать. Наконец забрала и… отпустила. По настоянию демонстрантов забрала еще раз, отвезла в отделение (вместе со свидетелями), где, к изумлению свидетелей, Верзилова выпустили по указанию приехавших туда загадочных «людей в черном»[39]. В общем, очень интересный человек. И выглядит интересно, и говорит интересно (и по манере, и по содержанию). Мечта Гваттари.

Самих пусечек, я готов допустить, используют втемную. Ну верят они во всё, чего наслушались от «Войны» и Пети Верзилова! Вполне возможно. Впечатления Симоны де Бовуар ни одна из пусечек не производит. Зато Надя Толокно настойчиво вызывает в памяти Багиру. Кто постарше, помнит такую знаменитую советскую хиппи. Между прочим, тоже не чужда была искусству. Стихи писала[40]. Выбросилась из окна. С диагнозом Багиры всё было понятно.

Одно другого, впрочем, не отменяет: можно быть, как Багира – и в то же время вполне сознательно пытаться «раскрутиться» за счет квазиполитического скандала. Вот Дмитрий Пименов же попытался прославиться, взяв на себя ответственность за взрыв бомбы в торговом центре под Манежной[41]. ФСБ, правда, быстро во всем разобралась – и даже в больницу Пименова не определила. Но ведь делом-то пусечек не ФСБ занимается, сами они не в «Лефортово» сидят, и даже, смешно сказать, половина группы до сих пор «не установлена» (это приблизительно как если бы половина членов ГКЧП осталась неустановленной!).

Но вообще пусечки на правильном пути: они уже регистрируют свое имя как торговую марку – потому что это имя уже попытались зарегистрировать на себя какие-то ушлые киношники[42]. Всё. Продаваемость обеспечена.

Должны ли левые спасать репутацию РПЦ?

Разумеется, нет. Настоящие левые, естественно – атеисты. «Теологии освобождения» как течения внутри РПЦ нет, и не предвидится. Да даже и в Латинской Америке не марксисты вдруг прониклись симпатиями к католицизму, а наоборот – часть священников, несмотря на репрессии со стороны Ватикана, сэволюционировала к марксизму.

РПЦ все последнее время активно занимается тем, что сама наносит удар за ударом по своей репутации. И в этом святом деле пусечки – незначительный эпизод (как бы его ни раскручивали СМИ). Уже упомянутые экономические дела РПЦ – захват музейного имущества и самих музеев (а также и всякой другой недвижимости) – наносят репутации церкви куда больший ущерб.

И вести себяпо-другому РПЦне может. Потому что церковь, помимо прочего, еще и огромный хозяйственный механизм, экономический субъект, корпорация. Как всякая другая экономическая корпорация, РПЦ функционирует в условиях товарно-денежных отношений и рыночного хозяйства. Как всякая корпорация, она обречена на расширение и экспансию (иначе она проиграет в конкурентной борьбе другим корпорациям).

Но РПЦ еще и мечтает получить (де-факто она к этому уже близка) статус государственной церкви – с соответствующими экономическими преференциями. В обмен на идеологическое освящение режима и строя, конечно. То есть церковь мечтает о возвращении цезарепапизма. Действительно, давайте вспомним, в каких исключительных условиях находилась православная церковь до революции. Когда Петр I конфисковал церковные земли, церковь, как обнаружилась, была крупнейшим собственником – у нее было отобрано 8,8 млн десятин[43] и 2 млн 60 тыс. крепостных[44]. Когда Екатерина II окончательно экспроприировала все церковное имущество, государство получило от этого доход в 1,5 млн рублей ежегодно (это в ценах 1764 года!)[45]. Став частью государства, церковь перешла формально на казенный кошт – и в 1914, например, году на содержание духовенства и церковного аппарата, было потрачено 70,9 млн рублей[46]. Но ведь при этом никто не отменял собственные доходы церковников – от треб, продажи православной атрибутики и сборов на церковные нужды с приходов. По расчетам Н.М. Никольского, доля государственных пособий в общем доходе православной церкви составляла в 1900-е годы не более 18–19 %[47]. Кстати, у церкви конфисковали не все земли: в конце XVIII века только в 29 губерниях в руках у церковников оставалось 700 тыс. десятин земли[48]. При этом, как всякий арендатор, церковь в рыночных условиях имела, естественно, статус экономического агента (вернее, многих агентов – по числу приходов), и в результате к следующей национализации у нее в руках оказалось 8 млн 275 тыс. десятин земли (то есть церковь почти вернула себе все, что «национализировали» Петр и Екатерина!), а также 424 476 млн рублей капитала, 84 завода, 1816 доходных домов и гостиниц, 436 молочных ферм, 603 скотных двора и конюшни, 311 пасек[49]. То есть, с одной стороны, церковь содержалась государством – как государственный институт (де-факто министерство), а с другой стороны, церковь и сама получала немалые доходы. Вот к этому исключительному положению и мечтает вернуться РПЦ[50].

Разумеется, так себя ведут все церкви. Как писал когда-то Грамши, «церковь – это Шейлок, даже более неумолимый, чем шекспировский: она будет требовать свой фунт мяса даже ценой обескровливания своей жертвы»[51]. Но жадность и сребролюбие никогда не входили в число христианских добродетелей. Напротив, именно они – жадность и сребролюбие (а вовсе не козни «врагов церкви») – и являются причиной всех церковных бед и неурядиц вплоть до ересей и расколов. Об этом еще 600 лет назад (!) в своей знаменитой книге «О разложении церкви» писал Николай из Клеманжа[52].

Так что если РПЦ хочет наступить на родные грабли и сама себя дискредитировать – хоругвь ей в руки, епитрахиль на шею. А diis quidem immortalibus quæ potest homini major esse pœna, furore atque dementia.

Если история с пусечками окажется частью этого богоугодного деяния – зачем же левым этому мешать? Это не их дело. Кинулись ли греческие левые спасать репутацию Греческой православной церкви, когда выяснилось, что та оскоромилась поддержкой фашистов из «Золотой зари»? Конечно, нет[53]. Спасать репутацию РПЦ (в каких угодно случаях) должны вменяемые православные, те из них, кто думает о будущем РПЦ и ее будущей репутации. Ежели таковых не найдется, значит, всё, именно эта церковь обречена.

Что борьба с детскими поликлиниками и больницами, что захват музейных ценностей, что история с пусечками – всё это лишает РПЦ именно культурных, развитых, интеллектуальных, способных к самостоятельному мышлению (пусть и ограниченно самостоятельному) прихожан. То есть полностью сводит на нет скромные результаты «религиозного возрождения» конца XX века. А невежественную, отсталую, кликушествующую, мракобесную, ксенофобскую публику всё это не оттолкнет. То есть РПЦ сама проводит внутри паствы (и, очевидно, клира) отрицательный отбор.

Церковь сознательно выбрала этот путь – игру на понижение. На привлечение не культурных, самостоятельно мыслящих, интеллектуальных прихожан, а именно их противоположностей. Почему? Потому что она предпочла массовость качеству. Именно поэтому РПЦ так настойчиво рвется в школу, армию и тюрьму. Чем ниже качество паствы, тем легче ее, паству, индоктринировать и тем большее число прихожан получится на выходе. В условиях образовательной катастрофы, когда в подавляющем большинстве школ в России скоро вообще перестанут чему-либо учить и школьники окончательно разучатся думать, это, безусловно, дальновидная тактика: те, кто хоть сколько-то способен соображать, конечно, получат на всю жизнь прививку от религии, но они заведомо окажутся в незначительном меньшинстве.

Это гарантирует РПЦ в обозримом будущем рост влияния и доходов, но в будущем более отдаленном – превращение в открыто отсталую, реакционную, мракобесную, заскорузлую тоталитарную структуру, которая будет все более откровенно входить в противоречие с окружающим миром.

Не в интересах левых этому мешать. Контрреволюционные термидорианские сталинский и послесталинский советские режимы тотально дискредитировали левую идею. Дайте церкви и неолибералам сделать со своими идеями то же самое!

Должны ли левые защищать пусечек?

Итак, резюмирую: провокация, устроенная пусечками в ХХС (неважно, кем и с какой целью она была задумана), дала возможность Кремлю запустить машину консолидации и мобилизации самых реакционных, самых отсталых, самых мракобесных сил в РПЦ – при одновременной маргинализации просвещенных и интеллектуальных кругов внутри церкви. Почему же после этого «левые» защищают пусечек? Если их об этом спросить, они ответят: потому что пусечки – наши. А именно: пусечки а) панки, б) феминистки, в) антиклерикалки, г) левые художники.

О панках, конечно, говорят анархисты и близкие им люди вроде ДСПАшников. Они почему-то уверены, что название «панк» – это как индульгенция. Что раз панк – то обязательно левый[54]. Интересно, панки со свастикой для них тоже – свои? И вообще хотелось бы знать: где и когда «панк-революция» если не свергла капитализм, то вообще хоть чего-то добилась? Это во-первых.

А во-вторых, почему это пусечки – панки? Мы что, никогда панков не видели, не знаем, как они живут, как выглядят, как пахнут? Или это о, с позволения сказать, музыке пусечек? Мы что, панк-рок не слышали? Неужели кто-то действительно верит, что пусечкино «творчество» – это панк-рок?

Теперь о феминизме. Наша «левая сцена», конечно, при слове «феминистки» дружно встает и прикладывает руку к пустой голове. Но хотелось бы узнать: почему пусечки – феминистки? Что такого феминистского они сделали? То, что Надежда Толоконникова на философском факультете МГУ писала диплом по феминизму – это не основание записывать всех пусечек в феминистки. Просто у Толоконниковой научный руководитель, Анна Костикова, этой темой занималась. Вот и всё. Как говорят в голливудских фильмах, ничего личного.

Где, как, когда пусечки отметились в борьбе против действительно больных явлений современного российского общества, с которыми обязаны бороться настоящие феминистки: с дискриминацией женщин на рабочих местах и при приеме на работу, с семейным насилием, с сексуальной эксплуатацией и насаждением секс-индустрии, с попытками навязать домострой и превратить женщину в машину по детопроизводству, с игнорированием или принижением домашней и репродуктивной работы, с попытками лишить женщин права на планирование семьи, с насаждением мракобесных взглядов (религиозных и нерелигиозных), трактующих женщину как существо «второго сорта»? Покажите мне хоть один конкретный пример борьбы пусечек с этим! Нет примеров.

То есть пусечки – не феминистки. Наоборот, они делают все возможное, чтобы дискредитировать феминизм в общественном сознании – точно так же, как это делает (и очень успешно!) группа «FEMEN» по отношению к украинскому феминизму.

Но наши «левые феминистки» за пусечек – горой. Интересно, что некоторые не левые, но вполне серьезные и уважаемые феминистки (например, Надя Плунгян[55]) прекрасно понимают, какой вред исходит от пусечек, и резко о них высказываются. И это не потому, что Плунгян «недостаточно левая», как скажут наши «левые феминистки», а потому, что она – «недостаточно глупая». Но если «левые феминистки» неизменно оказываются глупее не левых, это не проблема феминизма вообще, это проблема «левой сцены» в России. Диагноз, если хотите.

В России с феминизмом, к сожалению, и так всё грустно. И если в общественном сознании феминизм будет ассоциироваться с пусечками – это станет катастрофой отечественного феминизма.

Наши «левые феминистки», забыв о своем программном требовании равенства безразлично к полу, особенно напирают на то, что пусечки – женщины и у них есть дети. Простите, либо равенство, либо привилегии! Это во-первых. Во-вторых, а Таисия Осипова что, не женщина? У нее что, нет детей? Ее дело что, не политическое? И даже более того – не сфабрикованное полностью властями (в отличие от дела пусечек, где вопрос не в том, было ли деяние, а как его юридически квалифицировать)? Так почему же наши «левые» и тысячной доли того внимания, которое они уделяют пусечкам, не уделили Таисии Осиповой?