Оставив дом у канала, Таппенс неторопливо поехала по узкой извилистой дороге, которая, как ее уверяли, приведет к деревне Саттон Чанселлор. Дорога была пустынна. Никаких домов не было видно, мелькали лишь ворота на поля, куда вели грунтовые дороги. Движения почти никакого — проехал всего один трактор и один грузовик с крикливой надписью «Гордость хозяйки» и с нарисованной на нем неестественно огромной буханкой[5]. Шпиль церкви, который она успела заметить вдали, казалось, совершенно исчез из виду, но, когда дорога неожиданно и резко повернула у лесной полосы, он вдруг возник совсем рядом. Бросив взгляд на спидометр, Таппенс увидела, что проехала две с половиной мили от дома на канале.

Церковь оказалась старой и привлекательной, она стояла посреди просторного церковного двора с единственным тисовым деревом у дверей храма.

Таппенс оставила машину за покойницкой при церковном кладбище, прошла через нее и постояла немного, оглядывая церковь и прилежащее к нему кладбище. Затем направилась к двери храма с закругленной норманской аркой и подняла тяжелую ручку. Церковь была не заперта, и Таппенс вошла внутрь.

Интерьер оказался весьма непривлекательным. Церковь, безусловно, была старая, но в викторианские времена ее ревностно помыли и почистили. Смоляные сосновые скамьи и безвкусные витражи лишили церковь всяческого очарования, которым она, несомненно, некогда обладала. Женщина в твидовом пиджаке и юбке расставляла цветы в латунных вазах вокруг кафедры — с алтарем она уже покончила. Оглянувшись, она окинула Таппенс резким вопрошающим взглядом. Таппенс пошла по проходу между скамьями, глядя на мемориальные доски на стенах. Полнее всех в ранние годы, казалось, была представлена семья Уоррендеров, все из «Прайэри», Саттон Чанселлор. Капитан Уоррендер, майор Уоррендер, Сара Элизабет Уоррендер, горячо любимая жена Джорджа Уоррендера. На доске поновее сообщалось о смерти Джулии Старк (еще одной любимой жены), тоже из «Прайэри», Саттон Чанселлор — так что, похоже, Уоррендеры повымерли. Никто из них не казался особенно интересным. Таппенс вышла из церкви и обошла храм сбоку. «Ранний перпендикулярный и декоративный стиль»[6], — отметила про себя Таппенс, воспитанная на церковной архитектуре. Лично ей ранний перпендикулярный не особенно нравился.

Церковь оказалась внушительных размеров, и Таппенс подумала, что, вероятно, когда-то Саттон Чанселлор была гораздо более важным центром сельской жизни, нежели теперь. Садиться в машину она не стала, а направилась в деревню пешком. Сельская лавочка, почтовое отделение, с дюжину домов и коттеджей. Два или три были покрыты камышом, другие выглядели простовато и совершенно непривлекательно. В конце деревенской улицы стояли шесть муниципальных домов. У них был несколько смущенный вид. Медная дощечка на двери провозглашала: «Артур Томас, Трубочист».

Таппенс подумала, что вряд ли безответственные торговцы недвижимостью прибегнут к его услугам, в которых, безусловно, нуждается дом у канала. Она отметила про себя, что сделала глупость, не поинтересовавшись названием этого дома.

Она степенно вернулась к церкви и к машине, задержавшись, чтобы еще раз повнимательнее осмотреть кладбище. Оно ей понравилось. Свежих захоронений там было очень мало. Большинство могильных камней свидетельствовало о викторианских, а то и еще более ранних захоронениях — время и лишайники сделали свое дело, и надписей было почти не разобрать. Ее заинтересовали старые камни, некоторые стояли вертикально, с херувимами наверху. Таппенс походила, разглядывая надписи. И снова Уоррендеры. Мэри Уоррендер, 47 лет, Элис Уоррендер, 33 года, полковник Джон Уоррендер, убитый в Афганистане. Младенцы Уоррендеров, о которых глубоко скорбили красноречивые стихи набожных надежд. Ей захотелось знать, а не живут ли здесь Уоррендеры и по сей день. Очевидно, хоронить их здесь уже не хоронят. Она не смогла отыскать ни одного могильного камня позднее 1843 года. Обходя огромное тисовое дерево, она наткнулась на пожилого священника, склонившегося над могильными камнями у стены за церковью. Когда Таппенс приблизилась к нему, он выпрямился.

— Добрый день, — приветливо сказал он.

— Добрый день, — ответила Таппенс и добавила:

— Я смотрела церковь.

— Погубленную викторианским подновлением, — как бы продолжил священник.

У него был приятный голос и милая улыбка. Выглядел он на все семьдесят, но Таппенс почему-то решила, что вряд ли он такого преклонного возраста, хотя на ногах, безусловно, стоял не очень твердо — скорее всего, из-за ревматизма.

— В викторианские времена было слишком много денег, — с сожалением сказал он. — Слишком много фабрикантов железных изделий. Они были набожны, но, к сожалению, не обладали художественным чутьем. Никакого вкуса. Вы видели восточное окно? — Он поморщился.

— Да, — согласилась Таппенс. — Ужасно.

— Совершенно с вами солидарен. Я викарий, — совершенно излишне добавил он.

— Я так и подумала, — вежливо сказала Таппенс. — Вы давно уже здесь?

— Десять лет, дорогая моя. Здесь хороший приход. Славные люди, как их ни мало. Я был здесь очень счастлив. Им не очень-то нравятся мои проповеди, — с грустью добавил он. — Я стараюсь изо всех сил, но разумеется, современным я уже стать просто не в состоянии. Присаживайтесь, — гостеприимно добавил он, указывая на ближайший могильный камень.

Таппенс с благодарностью села, а викарий уселся на другом камне, рядом.

— Я не могу долго стоять, — как бы извиняясь сказал он. — Вам что-нибудь нужно или вы просто проезжаете мимо?

— Да, право, я всего лишь проездом, — отвечала Таппенс. — Я просто решила взглянуть на церковь. Я прямо-таки заблудилась на проселочных дорогах.

— Да-да. Тут очень трудно найти дорогу. Многие дорожные указатели поломались, а муниципалитет не чинит их. Впрочем, — добавил он, — не думал, что это имеет какое-то значение. Людям, которые ездят по этим проселкам, обыкновенно все равно, куда они попадут. Те же, кто едет куда-то в определенное место, обычно ездят по шоссе. Просто ужасно, — снова добавил он. — Особенно эта новая автострада. По крайней мере, таково мое мнение. Весь этот шум, эта дикая скорость, эта бесшабашная езда. Эх, да ладно, не обращайте на меня внимания. Я — сварливый старик. Вы бы ни за что не догадались, чем я сейчас занимаюсь, — продолжал он.

— Я обратила внимание, что вы осматриваете могильные камни, — сказала Таппенс. — Здесь имели место какие-нибудь акты вандализма? Подростки отбивали от камней куски?

— Да нет. Впрочем, если вспомнить, сколько поломано телефонных будок и все другие неприглядные дела, нисколько не удивишься, что человек сразу же вспоминает об этом. Бедные дети, эти молодые вандалы, они, мне кажется, не в состоянии придумать ничего лучшего, только бы что-то там громить. Как жаль, правда? Право, очень жаль. Нет, ничего такого здесь не было. В целом мальчишки здесь неплохие. Нет, я просто ищу могилу одного ребенка.

Таппенс невольно пошевелилась на могильном камне.

— Могилу ребенка?!

— Да. Мне написал один человек, некто майор Уотерс. Он интересуется, не был ли здесь каким-либо образом похоронен один ребенок. Я, разумеется, посмотрел в регистрационной книге прихода, но никакой записи на указанное имя не обнаружил. Тем не менее, я вышел сюда, чтобы посмотреть на камни. Вы знаете, я подумал, что написавший мог ошибиться в имени и фамилии.

— А какое имя его интересовало? — спросила Таппенс.

— Он не был уверен. Возможно, Джулия — в честь матери.

— А сколько было девочке?

— И в этом он не был уверен… Все это дело какое-го запутанное. Лично мне кажется, что этому человеку вообще сообщили название не той деревни. Не помню что-то, чтобы тут когда-либо жил какой-нибудь Уотерс, я и слыхать о таких не слыхал.

— А как насчет Уоррендеров? — спросила Таппенс, вспомнив эту фамилию. — В церкви, похоже, полно мемориальных досок в память о них, да и на кладбище множество камней с их фамилией.

— А, этот род уже вымер. У них была отменная собственность XIV века, «Прайэри». Дом сгорел дотла… чуть ли не сто лет назад, а те Уоррендеры, что остались, я полагаю, уехали отсюда и больше не возвращались. На их участке один богатый викторианец, некий Старк, построил новый дом. Довольно уродливый, говорят, но очень удобный. Весьма комфортабельный. Ванные, знаете ли, и все такое прочее. Это тоже важно.

— Странное дело, — сказала Таппенс, — что кто-то вдруг написал вам в поисках могилы девочки. Кто же это — родственник?

— Отец ребенка, — ответил Викарий. — Мне представляется, это одна из трагедий военного времени. Молодая жена сбежала с другим, пока муж служил за границей. Осталась девочка, которую он никогда не видел. Будь она сейчас жива, я полагаю, была бы уже взрослая. Тому уж лет двадцать, если не больше.

— Не поздновато ли искать ее?

— Он, очевидно, совсем недавно услышал о том, что у него был ребенок. Эта информация попала к нему совершенно случайно. Весьма странная история, все это дело.

— А с чего он взял, что девочку похоронили здесь?

— Вероятно, кто-то, кто встречался с его женой, вовремя сообщил ему, что она упоминала, будто жила в Саттон Чанселлоре. Такое бывает, вы знаете. Встречаете кого-нибудь, друга или знакомого, которого не видели много лет, и тот, порой, сообщает вам какую-то новость из прошлого, причем кроме него об этом никто не знает. Но ее здесь нет, это точно. Здесь не было никого под такой фамилией — во всяком случае, с тех пор, как я здесь. И, насколько я знаю, в близлежащем округе. Разумеется, мать могла проходить и под другой фамилией. Насколько я понял, отец собирается нанять адвокатов и частных сыщиков. Может, они что и откопают, но все равно понадобится время…

— «Это было ваше бедное дитя?» — пробормотала Таппенс.

— Простите, моя дорогая?

— Да так, ничего, — сказала Таппенс. — Просто мне недавно это сказали: «Это было ваше бедное дитя?». Услышишь такое — хочешь не хочешь — испугаешься. Но я, право, не думаю, что старая леди, которая произнесла эту фразу, понимала, о чем она говорит.

— Знаю, знаю. Я и сам частенько таким бываю: произношу какие-то слова, а едва ли понимаю, что именно хочу ими сказать. Страшное дело.

— Я полагаю, вы все о всех, кто проживает здесь сейчас, знаете? — спросила Таппенс.

— Да тут не так уж и много народу. Да, пожалуй, знаю. А что? Вас кто-нибудь интересует?

— Меня интересует, не проживала ли здесь когда-нибудь миссис Ланкастер?

— Ланкастер?! Да нет, этой фамилии я что-то не припоминаю.

— И еще меня заинтересовал один дом… я ехала сегодня довольно бесцельно… не задумываясь особенно, куда еду… просто следуя по проселкам…

— Знаю я здешние проселки, очень милые и славные. И можно отыскать исключительно редкие образцы. Я имею в виду, ботанические. В здешних зеленых изгородях. В них никто никогда не рвет цветы. Туристов у нас здесь почти не увидишь. Да, мне попадались весьма редкие экземпляры. Например, пыльный журавельник…

— У канала был один дом, — прервала его Таппенс, не желая отвлекаться на ботанику. — Около горбатого мостика. Примерно в двух милях отсюда. Интересно, как он называется?

— Дайте подумать. Канал… горбатый мостик. Ну… таких домов несколько. Есть ферма Меррикот.

— То была не ферма.

— Ага, ну в таком случае, я полагаю, что был дом. Перри — Амоса и Элис Перри.

— Совершенно верно, — сказала Таппенс. — Некие мистер и миссис Перри.

— Поразительная с виду женщина, правда? Интересная какая-то — я всегда считал ее таковой. Исключительно интересная. Средневековое лицо — вам не показалось?

Она играет роль ведьмы в пьесе, которую мы ставим. Ну вы знаете, для школьников. Она вылитая ведьма, правда?

— Да, — признала Таппенс. — Только дружелюбная.

— Вот именно, дорогая моя, вы попали в точку. Именно так — дружелюбная ведьма.

— Но он…

— Да-да, бедняга, — согласился викарий. — Не совсем compos mentis[7], но вроде бы особого вреда от него нет.

— Они очень любезно меня приняли, — сказала Таппенс. — Пригласили на чашку чаю. Но я лишь хотела узнать название дома. Как-то забыла их спросить. Они ведь живут только в одной его половине, правда?

— Да-да. В той его части, что когда-то была служебной половиной. Они, по-моему, называют его «Уотерсайд», хотя старое его название, я полагаю, было «Уотермед»[8].

— Кому принадлежит вторая половина дома?

— Ну первоначально весь дом принадлежал семье Бредли. Тому уж сколько лет — лет тридцать, а то и сорок. Затем его продали, перепродали, а потом он долгое время оставался пустым. Когда я тут появился, он как раз использовался в качестве дома для уик-эндов. Туда наезжала какая-то актриса — мисс Маргрейв, что ли. Я так с ней и не познакомился. В церковь она никогда не приходила. Я лишь изредка видел ее издали. Очаровательное было создание. Право, очаровательное.

— А кому же он принадлежит сейчас? — настаивала Таппенс.

— Не имею представления. Возможно, он по-прежнему принадлежит ей. Та половина, в которой живут Перри, всего лишь сдается внаем.

— Я его сразу же узнала, как только увидела, — сказала Таппенс. — У меня, вы знаете, есть картина с его изображением.

— Что вы говорите! Наверное, одна из картин Боскомба, а может, его фамилия Боскобел, уж и не помню. Что-то в этом роде. Он был из Корнуолла. Я полагаю, довольно известный художник. Вероятно, он уже умер. Да, он, бывало, частенько приезжал сюда. Весьма привлекательные пейзажи получались.

— Картину, о которой я рассказываю, подарили одной моей престарелой тете, а тетя с месяц назад умерла. Подарила же картину некая миссис Ланкастер, вот почему я и спросила, не знакома ли вам эта фамилия. Но викарий снова покачал головой.

— Ланкастер? Ланкастер. Нет, боюсь, такой фамилии я не помню. А-а! Вот идет человек, которого вы можете спросить. Наша дорогая мисс Блай. Она у нас очень активная, наша мисс Блай. В нашем приходе ей все обо всех известно. Она заправляет здесь всем: женским обществом, бойскаутами, гидами — всем. Вы спросите ее. Она очень активная, очень активная, право.

Викарий вздохнул. Активность мисс Блай, похоже, доставляла ему немало хлопот.

— Нелли Блай — так ее величают в деревне. Иногда ребята распевают ей вслед: Нелли Блай, Нелли Блай. Это не настоящее ее имя. На самом деле ее зовут Гертрудой или Джаралдиной.

Мисс Блай, оказавшаяся той самой женщиной, в твидовом костюме, которую Таппенс видела в церкви, приближалась к ним бодрой рысью, все еще держа в руке небольшую лейку. На ходу она с глубоким любопытством разглядывала Таппенс, все увеличивая темп.

— Работа кончена, — весело воскликнула она, еще даже не дойдя до них. — Сегодня я немножко зашилась с делами. О да, немножко зашилась. Вы же знаете, викарий, я обычно прибираю в церкви утром. Но сегодня у нас состоялось экстренное заседание в помещении прихода, и, право, вы даже не поверите, сколько на это ушло времени! Столько споров, вы знаете. Право, мне порой кажется, люди спорят просто так, ради спортивного интереса. Особенно изводила меня миссис Парингтон. Настаивала на том, чтобы мы все подробно обсудили, и все интересовалась, сколько фирм сообщили нам свои цены. Я это к тому, что расходы на это дело до того ничтожные, что не стоит о них и говорить. Зато Бэркенхедсы, как всегда, поддержали меня. Право, викарий, вряд ли вам следует сидеть на могильном камне.

— Я проявляю непочтительность? — предположил викарий.

— Нет, нет, я, разумеется, вовсе не это имела в виду, викарий. Я имела в виду камень, через него передается сырость, а при вашем ревматизме… — Ее взгляд вопрошающе переместился на Таппенс.

— Позвольте мне представить вас, мисс Блай, — сказал викарий. — Это… это… — он замолчал.

— Миссис Бересфорд, — сказала Таппенс.

— Ах, да, — вспомнила мисс Блай. — Я видена вас в церкви, вы ведь ее только что осматривали. Я бы подошла и заговорила с вами, но я так спешила закончить работу.

— Мне следовало бы подойти и помочь вам, — приятнейшим голосом сказала Таппенс. — Правда, от меня было бы мало проку, так как я сразу поняла, что вы хорошо знаете, куда именно какой цветок поставить.

— Очень приятно, что вы это говорите, но это истинная правда. Я занимаюсь цветами в церкви уже… даже уж и не знаю, сколько именно лет. По праздникам мы позволяем школьникам расставлять свои горшочки с дикими цветами, хотя, разумеется, они ни бельмеса в этом не смыслят, бедняжки. Я считаю, можно ведь и подсказать детям, только мисс Пик решительно против. Она такая привередливая. Это, видите ли, мешает им проявлять инициативу. Вы к кому приехали? — спросила она Таппенс.

— Я направлялась в Маркет Бейсинг, — ответила Таппенс. — Не порекомендуете ли там какую-нибудь тихую гостиницу, где можно было бы остановиться?

— Тут, по-моему, вас ждет разочарование. Это всего лишь маленький базарный городок. Для автомобилистов там вообще нет никаких услуг. «Голубой дракон» — двухзвездный отель, но, право, я порой думаю, что эти звезды вообще ничего не значат. По-моему, «Барашек» вам больше понравится. В нем спокойнее, вы знаете. Вы надолго туда?

— Да нет, — ответила Таппенс. — Всего лишь на день-два, пока я тут осмотрюсь.

— Боюсь, смотреть тут особенно нечего. Ни интересных древних памятников, ничего такого. Мы всего лишь сельскохозяйственный район, — сказал викарий. — Зато очень тихий. И есть, как я вам уже говорил, некоторые очень интересные дикие цветы.

— Да, да, говорили, — вспомнила Таппенс. — И я бы непрочь собрать несколько экземпляров в перерывах между поисками дома.

— О Боже, как интересно, — еще больше оживилась мисс Блай. — Вы подумываете поселиться в нашей округе?

— Ну определенно, в какой именно округе, мы еще с мужем ничего не решили, — ответила Таппенс. — Мы особенно не спешим. На пенсию он уйдет только через полтора года. Но я считаю, осмотреться никогда не помешает. Лично я предпочитаю пожить в округе четыре-пять дней, получить список домиков на продажу и поездить посмотреть их. Приезжать из Лондона на день, чтобы посмотреть какой-нибудь один дом, довольно утомительно.

— О да, вы же здесь с машиной, так?

— Да, — ответила Таппенс. — Завтра утром придется съездить к агенту по продаже недвижимости в Маркет Бейсинг. Насколько я понимаю, здесь, в деревне, остановиться негде?

— Почему же, есть миссис Копли, — сказала мисс Блай. — Она берет людей летом, вы знаете. Такая чистюля. Все комнаты у нее безупречно чистые. Разумеется, у нее можно получить только койку и завтрак и, возможно, легкую еду вечером. Правда, возможно, до августа или, самое раннее июля, она никого не берет.

— Может, сходить и все разузнать? — сказала Таппенс.

— Она весьма достойная женщина, — похвалил ее викарий. — Правда, язык у нее что помело, — добавил он. — Рот у нее никогда не закрывается, ни на минуту.

— В маленьких деревеньках всегда много сплетничают и болтают, — заметила мисс Блай. — Пожалуй, свожу-ка я миссис Бересфорд к миссис Копли, посмотрим, какие там шансы.

— Было бы очень мило с вашей стороны, — подбодрила ее Таппенс.

— Тогда мы уходим, — живо сказала мисс Блай. — До свидания, викарий. Все еще ищете? Задача не из приятных, и так мало шансов на успех. Я, право, считаю, что просьба была исключительно неблагоразумная.

Таппенс попрощалась с викарием и сказала, что будет рада помочь ему, если сможет.

— Часок-другой я запросто могла бы походить среди камней. У меня очень хорошее для моего возраста зрение. Вы просто ищете фамилию Уотерс?

— Не совсем, — ответил викарий. — Я думаю, тут важен возраст. Ребеночек лет, пожалуй, семи. Девочка. Майор Уотерс полагает, что его жена могла сменить фамилию, и что ребенка можно узнать по фамилии, которую она взяла. А поскольку он не знает, что это была за фамилия, и возникают трудности.

— Мне все это дело представляется просто невероятным, — сказала мисс Блай. — Не надо вам было ничего обещать, викарий. Это же чудовищно — предложить человеку такое.

— Бедняга, видимо, ужасно расстроен, — отозвался викарий. — И вообще вся эта история очень грустная, как мне представляется. Но я не должен вас задерживать.

По дороге к миссис Копли Таппенс подумала, что, какова бы ни была репутация миссис Копли, вряд ли та могла обставить по болтовне мисс Блай. С губ последней срывался непрерывный поток суждений, быстрых и не терпящих возражений.

Коттедж миссис Копли оказался приятным и просторным, стоявшим несколько на отшибе от улицы, с аккуратным цветочным садом, побеленными ступеньками крыльца и хорошо начищенной медной ручкой. Сама миссис Копли показалась Таппенс будто только что сошедшей со страниц романов Диккенса. Очень маленькая и очень круглая, она не шла, а скорее катилась вам навстречу, как резиновый мячик. У нее были светлые блестящие глаза светлые волосы, взбитые локонами кудряшек на голове, и исключительно живой вид. Вначале она выразила некоторое сомнение:

— Ну обычно, не беру, вы знаете. Нет. Мы с мужем говорим: «Летние гости — это другое дело». В наши дни этим все занимаются, кто может. И правильно делают. Только не в это время года, нет. Не раньше июля. Однако, если это всего лишь на два-три дня и если леди не станет возражать против некоторых неудобств, тогда, пожалуй…

Таппенс заявила, что не возражает против неудобств, и миссис Копли, внимательно ее осмотрев, ни на секунду при этом не замолкая, сказала, что, вероятно, леди хотела бы прежде всего взглянуть на комнату, а уж потом можно обо всем договориться.

Тут мисс Блай удалилась с некоторым сожалением — сожалением, поскольку не успела вытянуть из Таппенс все интересующие ее сведения: откуда она, сколько ей лет, чем занимается ее муж, есть ли у нее дети и т. д. и т. п. Оказалось, у нее должно состояться собрание, на котором она собиралась председательствовать, и сама мысль о том, что кто-то другой может захватить этот заветный пост, приводила ее в ужас.

— С миссис Копли вы будете в полном порядке, — заверила она Таппенс. — А как насчет вашей машины?

— Ну я схожу ее пригоню, — ответила Таппенс. — Миссис Копли скажет мне, где ее лучше поставить. Ее ведь можно поставить прямо здесь, улица ведь не такая уж и узкая, правда?

— О, мой муж сделает что-нибудь получше, — сказала миссис Копли. — Поставит ее на поле, тут за боковой дорогой, и она там будет в полной безопасности. А можно загнать ее в сарай.

Все мирно устроилось, и мисс Блай поспешила на свое мероприятие. Затем встал вопрос о вечерней трапезе. Таппенс спросила, нет ли в деревне харчевни.

— Ничего такого, куда могла бы пойти леди, у нас нет, — ответила миссис Копли. — Но если вас устроит пара яиц с кусочком ветчины и хлеб с домашним джемом…

Таппенс сказала, что это было бы просто замечательно. Ее комната оказалась маленькой, но приятной, с удобной с виду кроватью. Стены были оклеены обоями с бутонами роз, все было безупречно чисто.

— Да, мисс, обои приятные, — сказала миссис Копли, готовая, казалось, даровать Таппенс статус незамужней. — Их мы сами выбирали, чтобы любая парочка молодоженов могла приехать сюда на медовый месяц. Романтика, если вы понимаете, о чем я говорю.

Таппенс согласилась, что романтика — вещь весьма желанная.

— Ведь у них, у нынешних-то молодоженов, денег почти нет. Не то что прежде. Большей частью они уже откладывают на дом или вносят за него плату. А то покупают в рассрочку мебель, и от роскошного медового месяца приходится отказаться. Они теперь очень осторожны, вы знаете, большинство молодых. Не швыряются деньгами как попало…

Она с шумом стала спускаться по лестнице, бойко болтая на ходу. После довольно утомительного дня Таппенс прилегла подремать с полчасика. Она, однако, возлагала на миссис Копли большие надежды и чувствовала, что, отдохнув, сумеет так повести разговор, что добьется самых плодотворных результатов. Она услышит, она просто была в этом уверена, все о доме у моста, кто там живет, кто пользуется дурной, а кто хорошей репутацией в округе, какие скандалы имели место и т. д. и т. п. В этом она еще больше убедилась, когда ее представили мистеру Копли, человеку, который почти не открывал рта. Весь его разговор сводился к тому, что он лишь дружелюбно ворчал, выражая обычно согласие и лишь иногда, в более приглушенных тонах, несогласие.

Насколько могла судить Таппенс, он был рад дать жене возможность поговорить. Сам он большую часть вечера потратил на составление планов на следующий день, который оказался базарным.

Для Таппенс ничего не могло быть лучше. Ситуацию кратко можно было выразить так: «Вам нужна информация — она у нас есть». Миссис Копли была ничуть не хуже радиоприемника или телевизора. Стоило только повернуть ручку, как тут же изливались слова, сопровождаемые жестами и разнообразнейшими выражениями лица. Не только ее фигура напоминала детский резиновый мяч, лицо ее тоже оказалось на удивление податливо и пластично. На глазах у Таппенс оживали в карикатурном виде люди, о которых рассказывала миссис Копли.

Таппенс съела яичницу с беконом, два куска хлеба с маслом и похвалила желе из ежевики домашнего изготовления — ее любимое, совершенно правдиво заявила она; она также сделала все, что в ее силах, чтобы запомнить поток информации, с тем, чтобы можно было впоследствии занести все в записную книжку. Перед ней, казалось, развернулась во всей своей целостности панорама прошлого этого сельского района.

Никакой хронологической последовательности не соблюдалось, что порой затрудняло восприятие. С пятнадцатилетней давности миссис Копли перепрыгивала к событиям двухлетней давности, затем переходила к прошлому месяцу, а потом лихо уносилась аж в двадцатые годы. Все это, разумеется, требовало сортировки, и Таппенс гадала, а добьется ли она в конечном счете хоть чего-нибудь.

Первая кнопка, которую она нажала, не дала абсолютно никаких результатов. Это когда она упомянула о миссис Ланкастер.

— По-моему, она откуда-то отсюда, — сказала Таппенс, стараясь, говорить как можно неопределенней. — У нее была картина — очень красивая картина, написанная художником, который, как я полагаю, был здесь хорошо известен.

— Кто-кто, вы сказали?

— Некая миссис Ланкастер.

— Да нет, никаких Ланкастеров в здешних краях я что-то не помню. Ланкастер… Ланкастер… Один джентльмен попал в автомобильную катастрофу. Нет, это я думаю о машине — она у него была марки «ланкастер». Никакой миссис Ланкастер. А может, это мисс Болтон, а? Сейчас, я думаю, ей было бы под семьдесят. Возможно, она вышла за какого-то Ланкастера. Она уехала и путешествовала за границей, и я действительно слышала, что она за кого-то вышла.

— Картина, которую она подарила моей тете, была исполнена неким мистером Боскобелем — такая, по-моему, была у него фамилия, — сказала Таппенс — Какое вкусное желе!

— В отличие от многих, я не кладу в него яблок. Говорят, от яблок оно лучше застывает, но яблоки забирают из него весь аромат.

— Да, — поддержала ее Таппенс. — Совершенно с вами согласна. Забирают.

— Кто-кто, вы сказали? Фамилия начинается с буквы «Б», но я не совсем уловила.

— По-моему, Боскобел.

— А, мистера Боскоуэна я хорошо помню. Дайте подумать… Этому должно быть… уже лет пятнадцать, как он приезжал сюда. Приезжал несколько лет подряд, это точно. Ему здесь нравилось. Он даже снимал один коттедж. У фермера Харта, тот держал коттедж для своего работника. Потом построил новый коттедж, муниципалитет построил. Даже не один коттедж, а целых четыре, специально для работников.

— Настоящий художник — вот кто такой был мистер Б.! — продолжала миссис Копли. — Странный он, бывало, носил пиджак. Вроде как вельветовый или велюровый. На локтях, бывало, дырки. И он носил зеленые и желтые рубашки, да, О, он был весь какой-то очень цветистый, это точно. Мне нравились его картины, да. Однажды он их выставил. По-моему, где-то на Рождество… Нет, разумеется, нет, наверняка это было летом. Зимой его здесь не бывало. Да, очень милые картины. Ничего возбуждающего, если вы понимаете, что я имею в виду. Какой-нибудь там дом с парой деревьев, или две коровы, заглядывающие через забор. Но все красиво и спокойно, в милых тонах. Не то что теперь у некоторых молодых.

— У вас тут много художников?

— Да нет, право. О нет, даже и говорить не о чем. Летом приезжают две-три дамы и делают этюды, но я о них невысокого мнения. Год назад был тут у нас один молодой человек, величал себя художником. Толком даже и не брился. Не могу сказать, что мне особенно понравились его картины. Странные непонятные цвета, все какие-то круги перекрученные. Совершенно ничего нельзя было узнать. А вот, поди ж ты, продал много своих картин, это да. Причем продал недешево, имейте в виду.

— Фунтов по пять за штуку, — сказал мистер Копли, впервые и столь неожиданно вступая в разговор, что Таппенс подскочила.

— Я объясню, что имеет в виду мой муж. — Миссис Копли снова выступила в роли его интерпретатора. — Он считает, что ни одна картина не должна стоить больше пяти фунтов — не стоят же столько краски? Ты ведь так рассуждаешь, Джордж?

— Да, — признал Джордж.

— Мистер Боскоуэн нарисовал картину того дома у мостика и канала — «Уотерсайд» или «Уотермед», так он вроде бы называется. Я сегодня там проезжала.

— Ах, вы проезжали по той дороге, вон как? И дорогой-то не назовешь, правда? Очень уж узкая. Одинокий этот дом, я всегда считала. Я бы не хотела жить в том доме. Больно уж там одиноко. Ты не согласен, Джордж?

Джордж издал какой-то звук, выражавший слабое несогласие, а возможно, и презрение к женской трусости.

— Это там живет Элис Перри, именно там, — сказала миссис Копли.

Таппенс перестала заниматься мистером Боскоуэном и согласилась с мнением относительно семьи Перри. Она уже усвоила, что с миссис Копли, которая постоянно перескакивала с одного на другое, всегда лучше соглашаться.

— Странная они парочка, — заявила миссис Копли. Джордж издал возглас согласия.

— Довольствуются своим обществом, это точно. Не очень-то общаются, так сказать. А какой у нее вид, да другой такой на всем белом свете не сыщется, как Элис Перри.

— Сумасшедшая, — изрек мистер Копли.

— Ну, этого я, может, и не сказала бы. На вид-то она действительно сумасшедшая. Эти ее разлетающиеся волосы. И большую часть времени ходит в мужских пиджаках и огромных резиновых сапогах. А порой несет какую-то ахинею и отвечает невпопад на твои вопросы. Но я не сказала бы, что она сумасшедшая. Странная, только и всего.

— А людям она нравится?

— Ее толком почти никто не знает, хотя живут они там уже несколько лет. О ней ходят всякие небылицы, но ведь небылицы бывают всегда.

— Какие небылицы?

Миссис Копли не возражала против прямых вопросов, она приветствовала их как человек, который только рад ответить.

— Вызывает, говорят, духов по ночам. Сидит за столом. И еще ходят всякие истории о том, как ночью по дому движутся какие-то огоньки. И она, говорят, читает много умных книг. С нарисованными в них всякими штуковинами — кругами и звездами. Если вы спросите меня, я скажу, что у кого не все дома, так это у Амоса Перри.

— Он чересчур простоват, — снисходительно сказал мистер Копли.

— Ну тут ты, вероятно, прав. О нем говорили, что он любит свой сад, а в садоводстве разбирается не очень.

— У них же всего полдома, нет? — сказала Таппенс. — Миссис Перри любезно пригласила меня зайти.

— Да вы что? Правда? Вот уж не знаю, не знаю, пожелала ли бы я войти в тот дом, — отозвалась миссис Копли.

— Их половина дома в полном порядке, — заметил мистер Копли.

— А разве другая не в порядке? — спросила Таппенс. — Фронтальная часть, что выходит на канал?

— Ну о ней, бывало, рассказывали массу историй. Разумеется, там уж столько лет никто не живет. Говорят, в этом доме есть что-то странное. Впрочем, здесь эти истории уж и не помнит никто. Все быльем поросло. Дом построили больше ста лет назад, вы знаете. Говорят, сначала там держали одну красивую леди, для нее-то и построили дом, а построил один из придворных джентльменов.

— Из придворных королевы Виктории? — с интересом спросила Таппенс.

— Вряд ли. Она была разборчива, старая-то королева. Нет, по-моему, это было еще раньше. Во времена одного из Георгов. Этот джентльмен, он, бывало, наведывался к ней, и, согласно рассказам, как-то вечером они поссорились, и он перерезал ей глотку.

— Какой ужас! — воскликнула Таппенс. — И его за это повесили?

— Нет. О нет, как бы не так. Согласно россказням, ему надо было избавиться от тела, и он замуровал ее в камине.

— Замуровал в камине?!

— Есть разные версии этой истории. Говорят, она была монашенкой и убежала из монастыря, вот почему ее и пришлось замуровать. Именно так делают в женских монастырях.

— Но ведь не монашенки же ее замуровали?!

— Нет-нет. Все он, ее возлюбленный, который ее и убил. А весь камин заложил кирпичом и обил большим листом железа. Во всяком случае, больше ее, бедняжку, никто не видел, не расхаживала уже в своих шикарных нарядах. Некоторые, разумеется, говорили, будто она уехала с ним. Уехала жить в город или вернулась куда-то в другое место. Люди, бывало, слышали, как из дома доносятся какие-то звуки, а ночью видели в доме огоньки, и многие даже сейчас боятся подходить к дому с наступлением темноты.

— Но что произошло потом? — спросила Таппенс, полагая, что, копаясь в столь древнем прошлом, она ничего не добьется.

— Да много чего, я толком и не знаю. По-моему, дом этот купил один фермер по фамилии Блоджик. Но он там пробыл недолго. Так называемый «фермер-джентльмен». Дом-то ему понравился, но землей он пользоваться не умел, вот и продал дом. Он столько раз переходил из рук в руки… Причем постоянно приезжали строители, вносили изменения… новые ванные и тому подобное… Одно время, по-моему, дом достался какой-то парочке, которая занималась разведением цыплят. Но у дома уже была дурная репутация. Впрочем, все это было еще до меня. По-моему, одно время сам мистер Боскоуэн подумывал о том, чтобы купить его. Это когда он нарисовал с него картину.

— А какого же возраста был мистер Боскоуэн, когда он бывал здесь?

— Да лет, я бы сказала, сорока, а может, чуть старше. Он в своем роде был симпатичный мужчина. Правда, немного толстоват. А уж до девок был охоч, я те дам!

— Гм, — как бы предупреждая, хмыкнул мистер Копли.

— Да ладно, мы все знаем, какие художники, — сказала миссис Копли, говоря и за Таппенс. — Слишком часто ездят во Францию, набираются французских манер.

— Он не был женат?

— Тогда еще нет. Он был без ума от дочери миссис Чаррингтон, но ничего из этого не вышло. Славная была девушка, но слишком уж молода для него — лет на пятнадцать моложе.

— А кто была эта мисс Чаррингтон? — Введение в разговор все новых лиц сбивало Таппенс с толку.

«И вообще, чем я тут занимаюсь? — подумала она вдруг, когда ее захлестнула волна усталости. — Выслушиваю какие-то сплетни и воображаю себе какие-то убийства, которых на самом деле не было. Теперь мне понятно… Славная старушка тронулась умом и стала вспоминать истории об этом мистере Боскоуэне, который, возможно, и подарил ей эту картину, а потом рассказал о доме и легенды о нем, будто кого-то там замуровали в камине, а она почему-то решила, что ребенка. И вот я иду по ложному следу. Томми назвал меня дурой, и он прав: дура и есть».

Она ждала, когда в розном потоке речи миссис Копли наступит перерыв, чтобы можно было встать, пожелать спокойной ночи и подняться наверх в спальню.

Миссис Копли по-прежнему пребывала в счастливейшем настроении.

— Миссис Чаррингтон? О, она одно время жила в «Уотермеде», — объяснила она. — Миссис Чаррингтон и ее дочь. Славная была леди, миссис Чаррингтон-то, это точно. По-моему, вдова армейского офицера. Очень нуждалась в деньгах, но дом им сдали вначале довольно дешево. Много занималась садоводством. Очень любила это дело. А вот за домом не шибко следила, это точно. Раз или два я ездила туда и убирала, но разве туда наездишься? Приходилось ездить на велосипеде, а ведь туда больше двух миль. Автобусы по той дороге не ходили.

— И долго она здесь прожила?

— Да года два-три, не более, я думаю. Перепугалась, наверное, после того как пошли все эти беды. К тому же у нее были и собственные неприятности с дочерью, Лилиан, по-моему, ее звали.

Таппенс отхлебнула крепкого чая, которым была подкреплена трапеза, и решила до конца разобраться с миссис Чаррингтон, прежде чем удалиться на покой.

— А что за беда приключилась с ее дочерью? Из-за мистера Боскоуэна?

— Нет, до беды ее довел не мистер Боскоуэн. Этому я ни за что не поверю. Это все тот, другой.

— Какой еще другой? — спросила Таппенс. — Он жил здесь?

— Не думаю, что он жил в наших краях. Она с ним повстречалась в Лондоне. Поехала туда учиться балету, что ли, а может, заниматься искусством. Мистер Боскоуэн договорился, чтобы ее взяли там в какую-то школу. Слейт, по-моему, была его фамилия.

— Слайд? — предположила Таппенс.

— Возможно. Что-то в этом роде. Во всяком случае, она, бывало, наезжала в город и именно там и познакомилась с этим парнем, кто бы он ни был. Матери это не понравилось, и она запретила дочери встречаться с ним. Да что толку? Она была глупая женщина во многих отношениях. Как и большинство офицерских жен, вы знаете. Она считала: девушки должны делать так, как им говорят. Отстала от времени, это точно. Жила в Индии и других тамошних местах. Но ведь когда речь заходит о симпатичном молодом парне, за девушкой нужен глаз да глаз. Он, бывало, появлялся тут время от времени, и они встречались на природе.

— А затем она попала в беду? Так? — спросила Таппенс, употребив этот известный эвфемизм и надеясь, что не оскорбит чувства приличия мистера Копли.

— Наверняка это был он. По-моему, яснее ясного. Я увидела, как обстоят дела, задолго до того, как это увидела ее родная мать. Красивое она была создание. Высокая, статная, красивая. Но не из тех, вы знаете, кто силен характером. Слабая была. Бывало, бродит кругом, как полоумная, что-то бормоча себе под нос. Я считаю, он подло с ней поступил, этот парень-то. Уехал и бросил ее, когда узнал, что произошло. Ну, разумеется, настоящая мать поехала бы и втолковала ему, в чем его долг, но только не миссис Чаррингтон, у нее бы духу на это не хватило. Во всяком случае, она поступила мудро и увезла девушку отсюда. Дом заколотили, а потом объявили его на продажу. Они вернулись забрать вещи, но в деревне не появлялись и никому ничего не говорили. И больше уж никогда сюда не приезжали, ни одна из них. Тут ходила какая-то небылица, но я так и не разобралась, есть ли в ней хоть доля правды.

— Есть люди, которые наврут — дорого не возьмут, — вдруг сказал мистер Копли.

— Ну тут ты прав, Джордж. А может, они и правду говорят. Такое тоже бывает. Причем мне казалось, что у этой девушки, что называется, не все дома.

— А что ж это была за небылица? — спросила Таппенс.

— Ну, право, мне даже неприятно ее повторять. Тому уж сколько лет, а мне не хотелось бы говорить ничего, в чем я не уверена. Распустила эту брехню Луиза, девчонка миссис Бэдкок. Вот уж вруша была! Чего только не нагородит. Только бы поскладней вышло.

— Ну а все же? — не отставала Таппенс.

— Она утверждала, будто эта девица, Чаррингтон, убила младенца, а потом покончила с собой. А мать будто стала, как полоумная, и родственники отдали ее в какой-то приют.

И снова Таппенс почувствовала, как в голове у нее закипает сумбур. Ей даже показалось, что она закачалась, сидя на стуле. Может, миссис Чаррингтон — это миссис Ланкастер? Сломленная судьбой дочери, она сменила фамилию и слегка тронулась умом.

Голос миссис Копли знай себе безжалостно лился:

— Сама я сроду ничему этому не верила. Эта девчонка Бэдкок скажет, что угодно. Мы тогда не очень-то слушали всякие истории и небылицы — нам и без них было чем заняться. Мы были до смерти напуганы по всей округе, тут творились такие дела.

— Да что вы? И что же тут творилось? — спросила Таппенс, дивясь тому, что такая тихая деревушка, как Саттон Чанселлор, может оказаться центром каких-то там дел.

— Смею сказать, тогда об этом во всех газетах писали. Позвольте подумать… да уж, наверное, лет двадцать тому назад. Убийства детей. Сначала девятилетняя девочка. Не вернулась однажды из школы. На ее поиски вышла вся округа. Нашли ее в рощице Дингли. Кто-то ее задушил. Меня по-прежнему в дрожь бросает, как подумаю об этом. Ну то была первая, а недели три спустя еще одна. На этот раз по другую сторону от Маркет Бейсинга. Но все равно в нашей округе. Это мог бы запросто сделать человек, у которого есть машина.

А потом пошло. Иногда месяц — два пройдут спокойно и вдруг — новая жертва. Одну так нашли не далее чем в двух милях отсюда, чуть ли не в самой деревне.

— А полиция… разве никто не знал, кто это сделал?

— Полиция делала, что могла, — отвечала миссис Копли. — Довольно скоро задержали одного человека, это да. По ту сторону от Маркет Бейсинга. А потом заявили, будто он помогал им в расследовании. Вы знаете, что это означает. Им кажется, что они нашли преступника. Сначала взяли одного, потом другого, но через двадцать четыре часа им приходилось отпускать этих людей. Обнаруживалось, что они просто не могли этого сделать, либо их вообще не было в здешних краях, либо кто-то обеспечивал им алиби.

— Откуда ты знаешь, Лиз? — возразил мистер Копли. — Они, возможно, очень хорошо знали, кто это сделал. Я уверен, что знали. Так очень часто бывает, во всяком случае, я слышал. Полиция знает, кто это, а доказать ничего не может.

— Виной всему жены, — продолжала миссис Копли. — То есть жены, матери или даже отцы. Полиция против них бессильна. Мать заявляет: «Вчера вечером мой мальчик сидел вот здесь за обедом». Или девушка утверждает, что в тот вечер ходила с ним в кино, и он все время находился при ней. Либо же отец скажет, будто они с сыном работали на дальнем поле — ну, поди докажи, что это не так. Пусть полиция думает, что отец, мать или возлюбленная лгут, но если только не появится еще какой-то человек и не заявит, что видел этого парня или мужчину, или кого там еще, где-то в другом месте, сделать полиция почти ничего не может. То было страшное время. Мы все тут прямо с ума посходили. Услышав о том, что пропал еще один ребенок, мы прямо собирали ополчения.

— Истинная правда, — подтвердил мистер Копли.

— Собравшись вместе, люди отправлялись на поиски. Иногда девочку находили сразу же, иногда на это уходило несколько недель. Иногда она оказывалась совсем рядом со своим домом, в каком-нибудь месте, где мы вроде бы уже смотрели. Какой-нибудь маньяк, наверное. Ужасно, — сказала миссис Копли праведным тоном, — ужасно, что бывают такие люди. Их надо расстреливать. Самих их нужно душить. Лично я задушила бы его собственными руками, если бы только мне позволили. Человека, который нападает на детей и убивает их. Какой толк от того, что этих психов упекают в сумасшедшие дома? Они там живут себе, поживают, как ни в чем не бывало. А потом, рано или поздно, их оттуда выпускают, говорят, они, мол, излечились, и отпускают их домой. Такое имело место где-то в Норфолке. У меня там сестра, она мне рассказывала. Сумасшедшие они, эти доктора, заявляют, что человек вылечился, когда на самом деле нет.

— И вы здесь и представления не имеете, кто бы это мог быть? — спросила Таппенс. — Вы и впрямь думаете, что это был кто-то пришлый?

— Для нас-то он, может, был и чужой. Но это определенно был человек, который жил в пределах… ну, я бы сказала, в пределах двадцати миль по кругу. Вряд ли кто-то из деревни.

— А ты ведь всегда считала, что это кто-то из деревни, Лиз.

— Погорячилась, — ответила миссис Копли. — Наверное, считаешь, что это кто-то из твоей округи, потому что боишься. Я, бывало, разглядывала людей. Ты тоже, Джордж. И, бывало, говорила себе: а не т о т ли парень, но в последнее время кажется немного странным. Нечто в этом роде.

— А я, право, вовсе не думаю, что он казался странным, — сказала Таппенс. — Он, вероятно, выглядел, как и любой другой.

— Возможно, вы и правы. Одни люди говорили, что сумасшедшего этого, кто бы он ни был, ни за что не распознаешь, другие же утверждали, что у них в глазах какой-то особый блеск.

— Джеффриз, он тогда был здесь сержантом полиции, — сказал мистер Копли, — так вот он всегда, бывало, говорил, что у него замечательная идея, но сделать он ничего не может.

— Преступника так и не поймали?

— Нет. Это продолжалось больше полугода, чуть ли не год. Потом вдруг все прекратилось. И с тех пор уже ничего подобного не бывало. Нет, наверное, он уехал. Уехал насовсем. Потому-то люди и говорят, что, мол, знают, кто это был.

— Вы хотите сказать, только потому, что кто-то уехал из этих краев?

— Во всяком случае, языки у людей развязывались. Они, бывало, говорили, что это такой-то и такой-то.

Таппенс поколебалась, прежде чем задать следующий вопрос, но она чувствовала, что особого вреда не будет, если она его и задаст, ведь миссис Копли только дай поговорить.

— Ну, а вы-то сами думали, кто это?

— Ну это было уж так давно, что и говорить не хочется. Но имена действительно упоминались. О некоторых, знаете, говорили, к ним присматривались. Некоторые считали, что это мог быть мистер Боскоуэн.

— В самом деле?

— Да, поскольку, мол, он художник и все такое, а художники странные. Так говорят. Но я не думала, что это он!

— Больше говорили, что это Амос Перри, — сказал мистер Копли.

— Муж миссис Перри?

— Да. Он немного странный, вы знаете, простоватый. Он как раз из тех, кто мог это сделать.

— А чета Перри тогда здесь жила?

— Да. Только не в «Уотермед». У них был коттедж в четырех или пяти милях отсюда. Полиция за ним наблюдала, в этом я уверен.

— Впрочем, пришить ему они ничего не смогли, — сказала миссис Копли. — Жена всегда защищала его. Заявляла, что вечерами он сидел с ней дома, вот так. Всегда, говорила она. По субботам вечером он иногда ходил в кабачок, но ни одно из этих убийств не происходило по субботам. Она никогда не путалась. И испугом ее было не взять. Кроме того, Элис Перри была из тех, кому веришь, когда она дает показания. Во всяком случае, это не он. Я лично так никогда не считала. Я понимаю, у меня нет никаких доказательств, но если бы мне когда-нибудь пришлось указать перстом на кого-то, я бы указала на сэра Филиппа.

— Сэр Филипп?! — И снова голова у Таппенс пошла кругом: введен еще один персонаж, сэр Филипп. — Кто такой сэр Филипп? — спросила она.

— Сэр Филипп Старк… Живет в доме Уоррендеров. Когда-то он назывался «Оулд Прайэри», когда еще в нем жили Уоррендеры… до того, как он сгорел. Могилы Уоррендеров вы увидите на церковном кладбище, а в самой церкви и мемориальные доски. Уоррендеры, по сути, жили здесь всегда, еще до времен короля Якоба.

— А сэр Филипп не приходился родственником Уоррендерам?

— Нет. Заработал кучу денег, а может, это его отец. Сталелитейные заводы или что-то в этом роде. Странный был человек, сэр Филипп. Заводы его где-то на севере, а сам жил здесь. Держался особняком. То, что называется анах… анах… какой-то там анах…

— Анахорет, — предположила Таппенс.

— Вот-вот, именно это я и имела в виду. Бледный был, вы знаете, тощий, костлявый и страшно любил цветы. Ботаник, видите ли. Собирал, бывало, дурацкие дикие цветочки, на которые и смотреть-то тошно. По-моему, даже написал о них книгу. О да, умный был, до чего умный! И жена была славная леди, удивительно красивая, но, я бы сказала, какая-то грустная с виду.

Мистер Копли издал один из своих нечленораздельных звуков.

— Совсем спятила, — сказал он. — Если думаешь, будто это сэр Филипп. Он любил детей, сэр Филипп-то, ой как любил. Постоянно устраивал для них детские праздники.

— Знаю, знаю. Устраивал праздники, выдавал детям красивые призы… Бег с яйцом… в ложке[9], чаи с клубникой в сметане. Своих детей у него не было. Он частенько останавливал детей на улице и давал им конфеты или шестипенсовики на покупку конфет. Не знаю. Лично я думаю, он переигрывал. Странный был человек. По-моему, что-то пошло не так, когда его жена вдруг ни с того, ни с сего бросила его и уехала.

— А когда от него уехала жена?

— Да примерно через полгода после того, как началась вся эта беда. К тому времени уже погибло трое детей. Леди Старк неожиданно уехала на юг Франции и больше так и не вернулась. С чего бы это вдруг? Такая спокойная, респектабельная леди. И не похоже, чтобы она оставила его ради другого мужчины. Нет, она была не из тех, кто бы это сделал. Так почему же тогда она уехала и бросила его? Я говорю, потому что она знала, что-то вдруг обнаружила…

— Он все еще живет здесь?

— Живет, но не постоянно. Приезжает раз или два в год, но большую часть времени дом заколочен, в нем живет смотритель. Мисс Блай когда-то была его секретарем, а сейчас ведет его дела.

— А его жена?

— Умерла, бедняжка. Умерла вскорости после отъезда за границу. В ее честь в церкви установлена мемориальная доска. Для нее, наверное, это был такой удар. Сначала она, вероятно, не была уверена, потом стала подозревать мужа, а потом уж и полностью в этом убедилась. Вынести все это она оказалась не в состоянии, вот и уехала за границу.

— И чего вы, женщины, только не напридумываете, — заметил мистер Копли.

— Я лишь говорю, что в сэре Филиппе что-то было не так. Слишком уж он любил детей, а это как-то неестественно.

— Женское воображение, — вздохнул Копли. Миссис Копли встала и принялась убирать со стола.

— Да уж пора, — сказал ее муж. — Из-за тебя у нашей гостьи будут дурные сны. Понагородила тут. И все такое древнее и ни к кому из живущих здесь не имеет никакого отношения.

— Слушать было очень интересно, — сказала Таппенс. — Но я такая сонная. Пожалуй, я пойду лягу.

— Ну мы обычно ложимся рано, — призналась миссис Копли. — Да и вы наверняка устали после такого долгого дня.

— Что да, то да. Жуть как хочется спать. — Таппенс широко зевнула. — Ну спокойной ночи и большое вам спасибо.

— Зайти к вам утром с чашечкой чаю? Восемь не слишком для вас рано?

— Да нет, в самый раз, — сказала Таппенс. — Но не беспокойтесь, если это слишком хлопотно.

— Ну что вы, — сказала миссис Копли.

Таппенс устало поднялась наверх. Открыла чемодан, достала нужные вещи, разделась, помылась и повалилась на кровать. Она сказала миссис Копли правду: она смертельно устала. Услышанное за вечер проносилось у нее в голове каким-то калейдоскопом движущихся фигур и всевозможных картин ужасов. Мертвые дети — слишком много мертвых детей. Таппенс же нужен был всего один мертвый ребенок за камином. А камину вроде бы полагалось иметь какое-то отношение к «Уотерсайду». Детская кукла. Ребенок, которого умертвила спятившая молодая девушка, доведенная до отчаяния тем, что ее бросил возлюбленный. О Боже, что у меня за мелодраматический язык, подумала Таппенс. Все страшно перепуталось — вся хронология, совершенно не поймешь, когда и что имело место.

Она уснула, и ей приснился сон. Некто похожий на леди Шэллотт выглядывал из окна дома. Из дымохода доносилось царапанье. Из-за огромного куска жести, прибитого там гвоздями, доносились какие-то удары. Глухие удары молотка. Стук-стук-стук. Таппенс проснулась — это миссис Копли барабанила в дверь. Она бодро вошла, поставила чай у постели Таппенс, отдернула занавески и выразила надежду, что Таппенс неплохо поспала. Никто еще сроду, подумала Таппенс, не выглядел, бодрее, чем миссис Копли. Уж ей-то определенно не снилось никаких дурных снов!