Таппенс стояла там, хмурясь, а дверь вдруг, совершенно неожиданно открылась. Таппенс отступила назад и ахнула. Уж кого-кого она не ожидала увидеть, так это человека, представшего ее взору. В дверях, одетая точно так же, как она была одета в «Солнечном кряже», и улыбаясь с той же расплывчатой дружелюбностью, стояла миссис Ланкастер собственной персоной.

— Ох, — сказала Таппенс.

— Доброе утро. Вам нужна была миссис Перри? — сказала миссис Ланкастер. — Сегодня базарный день, вы знаете. Хорошо еще, что я смогла вас впустить. Я долго искала ключ. Я думаю, это все равно дубликат, правда? Но входите, будьте добры. Может, хотите чашечку чаю или что-нибудь такое?

Будто во сне, Таппенс пересекла порог дома. Миссис Ланкастер, по-прежнему сохраняя грациозность хозяйки, повела Таппенс в гостиную.

— Садитесь, будьте добры, — сказала она. — Боюсь, даже и не знаю, где чашки и все остальное. Я здесь всего день или два. Постойте, постойте… Ну конечно, мы же ведь с вами встречались, правда?

— Да, — ответила Таппенс, — когда вы жили в «Солнечном кряже».

— «Солнечный кряж», «Солнечный кряж»… Название вроде бы мне о чем-то напоминает… Ах, ну конечно, дорогая мисс Паккард. Да, весьма славное местечко.

— Вы ведь оттуда уехали в большой спешке, правда? — сказала Таппенс.

— Люди теперь так любят командовать, — пожаловалась миссис Ланкастер. — Так тебя подгоняют. Не дадут тебе даже как следует все уладить или даже уложить вещи. Я уверена, они хотят мне добра. Разумеется, я очень люблю дорогую Нелли Блай, но уж слишком она властная женщина. Я иногда думаю, — добавила мисс Ланкастер, наклоняясь к Таппенс, — я иногда думаю, вы знаете, что у нее не все… — Она многозначительно постучала себя пальцем по лбу. — Разумеется, — такое бывает. Особенно со старыми девами. С незамужними женщинами, вы знаете. Они делают много полезной работы и все такое, но у них порой бывают весьма странные причуды. Священники очень страдают. Они, похоже, иногда думают, эти женщины-то, что викарий делал им предложение, хотя на самом деле он и думать ни о чем таком не думал. О да, бедная Нелли. Такая разумная во многих отношениях. Она была незаменимая в здешнем приходе. И, по-моему, всегда была первоклассным секретарем. И все равно порой у нее возникают какие-то очень странные идеи. Например, взять и увезти меня без всякого предупреждения из дорогого для меня «Солнечного кряжа» в какой-то мрачный дом в Камберленде, а потом вдруг привезти меня сюда…

— Вы здесь живете? — спросила Таппенс.

— Ну, если можно это так назвать. Мне это вообще непонятно. Я здесь всего два дня.

— А до этого вы были в «Роузтреллис Корт», в Камберленде..

— Да, я полагаю, так называлось это место. Не такое красивое название, как «Солнечный кряж», как вы думаете? По сути, я так и не обустроилась, если вы понимаете, о чем я говорю. Да и заправляли им очень плохо. Обслуживание было не такое уж хорошее, а кофе у них подавали какой-то дешевой марки. И все же я понемногу привыкала к тамошней жизни и даже нашла там одну или две интересных знакомых. Одна из них много лет назад довольно хорошо знала мою тетю в Индии. Это очень здорово, вы знаете, когда обнаруживается какая-то связь.

— Да уж наверное, — согласилась Таппенс. Миссис Ланкастер бодро продолжала:

— Позвольте подумать, вы приезжали в «Солнечный кряж», но не для того, чтобы жить там, по-моему. По-моему, вы кого-то там навещали.

— Тетушку мужа, — сказала Таппенс. — Мисс Фэншо.

— О да. Да, конечно. Теперь я вспоминаю. А там не было ничего такого о вашем ребенке за камином?

— Нет, — ответила Таппенс, — нет, это был не мой ребенок.

— Но именно поэтому вы ведь приехали сюда, правда? У них тут какие-то неполадки с дымоходом. Насколько я понимаю, в него попала птица. И вообще, этот дом пора отремонтировать. Мне здесь совершенно не нравится. Да, совершенно, и я так и заявлю Нелли, как только увижу ее.

— Вы живете с миссис Перри?

— Ну некоторым образом да, а некоторым образом — нет. Я думаю, я могу доверить вам одну тайну, а?

— О да, — ответила Таппенс, — мне вы можете доверять.

— Ну на самом деле, я вовсе не здесь. Я хочу сказать, не в этой половине дома. Это половина Перри. — Она подалась вперед. — Есть ведь и другая половина, вы знаете, если подняться наверх. Идемте со мной, я проведу вас.

Таппенс встала. У нее было такое чувство, как будто ей снится ужасный сон.

— Я только запру дверь, так безопаснее, — сказала миссис Ланкастер.

Она повела Таппенс по узкой лестнице на второй этаж. Они прошли через спальню с двухспальной кроватью — очевидно, комнаты четы Перри, а из нее через дверь прошли в соседнюю комнату. В ней находились умывальник и высокий шифоньер кленового дерева. Больше ничего. Миссис Ланкастер подошла к шифоньеру, поковырялась в задней его части и вдруг с неожиданной легкостью отодвинула его в сторону. Вероятно, шкаф стоял на колесиках, и он легко откатился от стены. За шифоньером — довольно странно, подумала Таппенс — оказалась каминная решетка. Над каминной доской висело зеркало с небольшой полочкой под ним, а под полочкой стояли фарфоровые фигурки птиц.

К удивлению Таппенс, миссис Ланкастер резко дернула птичку посередине. Очевидно, ее фигурка была приклеена к каминной доске. Таппенс, быстро потрогав всех птиц, убедилась, что все они стоят довольно прочно. Но в результате действия миссис Ланкастер что-то щелкнуло, и весь камин отодвинулся от стены.

— Умно, правда? — сказала миссис Ланкастер. — Это сделали очень давно, вы знаете, когда перестраивали дом, «Батюшкина нора», — так, вы знаете, называли когда-то эту комнатку, но я не думаю, что это действительно была батюшкина нора. Нет, к священникам она не имеет никакого отношения. Я так никогда не считала. Пройдемся через нее. Вот где я теперь живу.

Она нажала еще раз. Стена перед ней отодвинулась, и через минуту или две они оказались в большой привлекательной комнате, окна которой выходили на канал и на холм напротив.

— Славная комнатка, правда? — сказала миссис Ланкастер. — Какой красивый вид. Она мне всегда нравилась. Я ведь жила здесь какое-то время, когда была девочкой.

— А, понятно.

— Несчастливый дом, — сказала миссис Ланкастер. — Да, люди всегда говорили, что это несчастливый дом. Я думаю, вы знаете, — добавила она. — Я думаю, я снова это закрою. Береженого бог бережет, правда же?

Она протянула руку, и дверь, через которую они прошли, встала на место. Послышался резкий щелк — механизм сработал.

— Я полагаю, — сказала Таппенс, — это была одна из новинок в доме, которую они ввели, когда решили использовать дом в качестве тайника.

— Тут многое изменили, — сказала миссис Ланкастер. — Садитесь, пожалуйста. Вам высокий стул или низкий? Сама я предпочитаю высокий. Ревматизм замучил, вы знаете. Я полагаю, вы подумали, что там может оказаться тельце ребенка, — добавила миссис Ланкастер. — Нелепая идея, право. Вы так не думаете?

— Да, наверное.

— Полицейские и воры, — снисходительно сказала миссис Ланкастер. — В молодости мы до того глупы, вы знаете. И все такое. Банды… большие ограбления… они так привлекают человека в молодости. Думаешь, что быть марухой — это самая удивительная вещь на свете. Я и сама так когда-то думала. Поверьте мне… — она наклонилась и похлопала Таппенс по колену… — поверьте мне, это не так. Честное слово. Я так когда-то думала, но хочется чего-то большего, вы знаете. Никакого особого удовольствия в том, что воруешь и тебе это сходит с рук, нет. Разумеется, нужно еще хорошо все организовать.

— Вы хотите сказать, что миссис Джонсон, или мисс Блай, как там вы ее называете…

— Ну, разумеется, для меня она всегда была мисс Блай. Но по какой-то причине — она говорит, что все было проще — она время от времени величает себя миссис Джонсон. Но она так и не была замужем, вы знаете. О нет. Она закоренелая старая дева.

Снизу до них донесся стук.

— Боже мой, — сказала миссис Ланкастер. — Это, должно быть, опять вернулись Перри. Я и думать не думала, что они вернутся так скоро. Стук повторился.

— Может, нам следует впустить их, — предложила Таппенс.

— Нет, дорогая, этого мы не сделаем, — сказала миссис Ланкастер. — Я не выношу, когда люди постоянно вмешиваются. У нас такой приятный разговор, правда? Я думаю, мы просто останемся здесь… О боже, теперь они кричат из-под окна. Посмотрите-ка, кто это.

Таппенс подошла к окну.

— Это миссис Перри, — сказала она. Снизу миссис Перри кричала:

— Джулия! Джулия!

— Какая наглость, — сказала миссис Ланкастер. — Я не позволяю людям вроде Амоса Перри называть меня по христианскому имени. Нет, право. Не беспокойтесь, дорогая, — добавила она. — Здесь мы в полной безопасности. И мы можем вести приятную беседу. Я вам все о себе расскажу… У меня и впрямь была очень интересная жизнь.. Такая насыщенная… Иногда я думаю, мне следовало бы описать ее. Я запуталась, видите ли. Я была дикая, и я спуталась… ну, право, с обыкновенной шайкой преступников. Другого слова для этого нет. Некоторые из них были очень нежелательные люди. Имейте в виду, среди них были и очень милые люди. Весьма приличные.

— Вроде мисс Блай?

— Нет-нет, мисс Блай никогда не имела ничего общего с преступностью. Только не Нелли Блай. О нет, она очень церковная, вы знаете. Религиозная. И все такое. Но есть разные пути религии. Возможно, вы это знаете, а?

— Я полагаю, есть много различных сект, — предположила Таппенс.

— Да, должно быть, для обычных людей. Но есть другие, кроме обыкновенных людей. Есть особые, которые подчиняются особым командам. Вы понимаете, что я имею в виду, моя дорогая?

— Не думаю, что понимаю, — сказала Таппенс. — А вы не думаете, что нам следует впустить Перри в их дом? Они уже беснуются…

— Нет, мы не впустим Перри. Пока я не… ну, пока я вам все не расскажу. Вы не должны бояться, моя дорогая. Это все совершенно… совершенно естественно, совершенно безболезненно. Боли вообще никакой нет. Как будто засыпаешь. Ничего больше.

Таппенс уставилась на нее, затем вскочила и направилась к двери в стене.

— Так вам не выйти, — сказала миссис Ланкастер. — Вы не знаете, где там секрет. Он совсем не там, где вы думаете. Это знаю только я. Я знаю все тайны этого дома. Я жила здесь с преступниками девушкой, пока не уехала от них всех и не заработала спасение. Особое спасение. Вот что было даровано мне… чтобы искупить мой грех… Дитя, вы знаете, я убила его. Я была танцовщицей… мне не нужен был ребенок. Вон там, на стене… картина — это я танцую…

Таппенс повернула голову за указующим перстом. На стене висела картина, написанная маслом: девушка в натуральную величину в костюме из белых сатиновых листьев с надписью: «Водяная лилия».

— Водяная лилия была одна из моих лучших ролей. Все так говорили.

Таппенс неторопливо вернулась и села. Она уставилась на миссис Ланкастер во все глаза, и, пока она делала, слова повторялись у нее в голове. «Это было ваше бедное дитя?» Слова, которые она слышала в «Солнечном кряже». Она тогда испугалась. Испугалась она и сейчас. Она еще даже не была уверена, чего именно боится, но ее охватил тот же самый страх. Она смотрела на это благожелательное лицо, на эту добрую улыбку.

— Мне пришлось повиноваться командам, которые мне давались… Должны быть умертвители. Меня назначили по этой части. Я приняла свое назначение. Они уходят безгрешными, понимаете. Я имею в виду, дети ушли безгрешными. Они были недостаточно взрослыми, чтобы согрешить. И вот я отправила их на небеса, как мне было назначено. Все еще невинными. Еще не вкусившими зла. Вы понимаете, какая это великая честь — быть избранной. Быть одним из специально избранных. Я всегда любила детей. Своих детей у меня не было. Это было очень жестоко, правда же, или казалось жестоким. Но на самом деле это было возмездие за то, что я содеяла. Вы, вероятно, знаете, что я содеяла.

— Нет, — сказала Таппенс.

— О, вы, похоже, столько знаете. Я думала, возможно, вы и это знаете. Был один доктор. Я пошла к нему. Тогда мне было всего семнадцать лет, и я очень боялась. Он сказал, что ничего страшного, можно избавиться от ребенка, и никто об этом никогда не узнает. Но оказалось страшно, вы понимаете. Мне стали сниться сны. Мне снилось, что младенец постоянно во мне и спрашивает меня, почему он так и не жил. Младенец говорил мне, что ему нужны подружки. Это была девочка, вы знаете… Да, я уверена, это была девочка. Она приходила, и ей нужны были другие дети. Затем я получила команду. У меня детей быть не могло. Я вышла замуж, и я думала, у меня будут дети, к тому же мой муж страстно хотел детей, но дети так и не появились, потому что, видите ли, я была проклята. Вы понимаете это, правда же? Но был и путь искупления. Искупления за грехи. Ведь то, что я содеяла, было убийством, поскольку другие убийства уже не будут убийствами, они будут жертвоприношениями. Они будут как подношения. Вы ведь понимаете разницу, правда? Дети ушли, чтобы составить компанию моей девочке. Дети разного возраста, но молодые. Поступала команда, и… — Она подалась вперед и дотронулась до Таппенс. — …сделать это было такое счастье. Вы ведь понимаете это, правда же? Для меня было такое счастье освободить их, чтобы они никогда не познали грех, как познала его я. Я, разумеется, никогда никому ничего не говорила, никому об этом не было суждено знать. В этом мне надо было быть уверенной. Но иногда попадались люди, которые узнавали об этом или начинали подозревать. И тогда, разумеется… ну, я хочу сказать, им тоже надо было умереть, с тем, чтобы я была в безопасности. Так что я всегда была в полной безопасности. Вы ведь понимаете, правда же?

— Не… не совсем.

— Но вы ведь знаете. Потому-то вы и приехали сюда, правда же? Вы знали. Вы поняли это в тот день, когда я вас спросила в «Солнечном кряже». Я сказала: «Это было ваше бедное дитя?» Я подумала, вы, наверное, приехали, потому что вы мать. Одна из тех матерей, чьих детей я убила. Я надеялась, что как-нибудь вы вернетесь, и мы выпьем по стаканчику молока. Обычно это было молоко. Иногда какао. Для любого, кто узнавал обо мне.

Она неторопливо прошла через комнату и открыла какой-то шкафчик в углу.

— Миссис Муди, — сказала Таппенс, — она тоже?..

— Ах, вы о ней знаете… она не была матерью… она была костюмером в театре. Она узнала меня, так что ей пришлось уйти. — Неожиданно повернувшись, она направилась к Таппенс, держа стакан молока и убеждающе улыбаясь.

— Выпейте, — сказала она. — Просто выпейте его. Таппенс посидела секунду, потом вскочила на ноги и бросилась к окну. Схватив стул, она разбила стекло. Высунув голову, она пронзительно закричала:

— На помощь! На помощь!

Миссис Ланкастер засмеялась. Она поставила стакан на стол, откинулась на спинку стула и смеялась.

— Какая вы глупая. И кто же, по-вашему, придет? Кто же, по-вашему, может прийти? Им бы пришлось ломать двери, им бы пришлось пробиваться через ту стену, а к тому времени… есть ведь и другие вещи, вы знаете. Не обязательно это должно быть молоко. Молоко — это легкий способ. Молоко, какао и даже чай. Для маленькой миссис Муди я положила его в какао — она любила какао.

— Морфий? А как вы его достали?

— О, это было легко. Один мужчина, с которым я жила много лет назад… У него был рак… доктор дал мне лекарства… чтобы были у меня под рукой… другие наркотики тоже… потом я сказала, что все выбросила… но я их сохранила, и другие наркотики и болеутоляющие… я думала, в один прекрасный день они могут пригодиться… и они и в самом деле пригодились… У меня до сих пор есть запас… сама я ничего такого не принимаю… я в это не верю. — Она подтолкнула стакан с молоком к Таппенс. — Выпейте, это гораздо более легкий способ. Другой способ… беда в том, что я даже не уверена, куда я его положила.

Она встала со стула и принялась расхаживать по комнате.

— Куда же я его положила? Куда? Теперь, когда я старею, я все забываю.

Таппенс снова завопила: «На помощь!», но на берегу канала по-прежнему никого не было. Миссис Ланкастер все еще бродила по комнате.

— Я думала… ну да, я думала… ну конечно, в моей сумке для вязанья.

Таппенс отвернулась от окна. Миссис Ланкастер пошла на нее.

— Какая вы глупая женщина, — сказала миссис Ланкастер, — раз хотите, чтобы было так.

Она выбросила левую руку и схватила Таппенс за плечо. Правая рука появилась из-за спины, в ней она держала длинный тонкий стилет. Таппенс сопротивлялась. Она подумала: «Я легко могу остановить ее. Легко. Она старая женщина. Слабая. Она не может…»

И вдруг в холодной волне охватившего ее страха она подумала: «Но и я ведь старая женщина. Я уже не так сильна, какой себя считаю. Я не так сильна, как она. Ее руки, ее хватка, ее пальцы. Наверное, потому что она сумасшедшая, а сумасшедшие, я всегда слышала, очень сильные.

Блестящее лезвие приближалось к ней. — Таппенс пронзительно закричала. Снизу до нее донеслись крики и удары — удары по двери, как будто кто-то пытался взломать двери или окна. «Но они никогда не пробьются, — подумала Таппенс. — Они ни за что не пробьются через эту дверь с секретом. Если только они не знают, как работает механизм».

Она сопротивлялась изо всех сил. Пока еще ей удавалось отвести от себя руку миссис Ланкастер. Но последняя была более крупной женщиной. Крупная сильная женщина. Лицо ее по-прежнему улыбалось, только оно лишилось благожелательности. На нем появилось выражение, какое бывает у человека, который, что называется, «балдеет».

— Убийца Кейт, — сказала Таппенс.

— Так вы и мое прозвище знаете? Да, я придала ему возвышенный характер. Я стала убийцей Господа. На то воля божья, чтобы я вас убила. Вы ведь понимаете это, правда же? Так что, все справедливо.

Таппенс оказалась уже прижатой к большому стулу. Одной рукой миссис Ланкастер прижимала ее к стулу, давление все усиливалось — ускользнуть уже было невозможно. Острая сталь стилета в правой руке миссис Ланкастер неумолимо приближалась.

«Нельзя паниковать, — подумала Таппенс, — нельзя паниковать. И тут же, с резкой настойчивостью: „Но что я могу сделать? Бороться тщетно“.

И вдруг нахлынул страх — тот самый резкий страх, который она впервые испытала в «Солнечном кряже»…

«Это ваше бедное дитя?»

То было первое предупреждение, но она не правильно его поняла… она даже не знала, что это предупреждение.

Ее глаза следили за приближающейся сталью, но, как ни странно, в состояние паралича ее привел не блестящий металл и не таившаяся в нем угроза, а лицо над ним — это было улыбающееся благожелательное лицо миссис Ланкастер, улыбавшееся довольной, счастливой улыбкой, улыбкой женщины, выполняющей с деликатным благоразумием свое предназначение.

«Она даже не кажется сумасшедшей, подумала Таппенс. — Это и ужасно… Разумеется, не кажется, потому что сама она считает себя здоровой. Она совершенно нормальная, благоразумное человеческое существо — это она так думает… Ах Томми, Томми, куда же я влезла на этот раз?»

У нее закружилась голова, во всем теле появилась слабость. Она обмякла… где-то послышался звон разбитого стекла, который унес ее прочь, во тьму… — Ну вот, это уже лучше… вы приходите в себя… выпейте-ка вот это, миссис Бересфорд.

К губам ей прижимали стакан… она дико сопротивлялась… Отравленное молоко… кто же это как-то сказал?.. что-то насчет «отравленного молока»? Не будет она пить отравленное молоко… Нет, это же не молоко… запах совсем другой…

Она расслабилась, губы открылись — она попробовала…

— Бренди, — сказала Таппенс.

— Совершенно верно! Ну же — выпейте еще…

Таппенс сделала еще один глоток. Она снова откинулась на подушку, обозревая свое окружение. В окне торчал верх приставной лестницы. Перед окном на полу валялась куча разбитого стекла.

— Я слышала, как разбилось стекло.

Она оттолкнула стакан с бренди, и по руке ее взгляд, поднялся к лицу человека, который держал стакан.

— Эль Греко, — сказала Таппенс.

— Простите?

— Неважно.

Она оглядела комнату.

— А где она — я хочу сказать, миссис Ланкастер?

— Она… отдыхает… в соседней комнате…

— Понятно. — Но она не была уверена, понятно ли ей. Вскоре она станет понимать лучше. Сейчас же ее мысли были еще бессвязны…

— Сэр Филипп Старк. — Она произнесла это медленно и с сомнением. — Верно?

— Да… А почему вы сказали Эль Греко?

— Страдание.

— Простите?

— Картина… В Толедо… или в «Прадо»… Я подумала так очень давно… нет, не очень давно… — Она задумалась и сделала открытие:

— Вчера вечером. Вечеринка… В доме приходского священника…

— Вы молодец, — ободряюще сказал он.

Каким-то образом казалось вполне естественным сидеть здесь, в этой комнате с кучей разбитого стекла на полу, и разговаривать с этим человеком… у которого темное, измученное лицо…

— Я совершила ошибку… в «Солнечном кряже». Я совершенно в ней ошиблась… Я боялась, тогда… волна страха… Но я все не так поняла… Я боялась не ее… я боялась за нее… Я думала, с ней что-то случится… Мне хотелось защитить ее… спасти ее… Я… — Она с сомнением посмотрела на него. — Вы меня понимаете? Или все звучит очень глупо?

— Никто не понимает лучше меня — никто на всем белом свете.

Таппенс уставилась на него — и нахмурилась.

— Кто… кто она была? Я имею в виду, миссис Ланкастер… миссис Йорк… это не настоящее… это всего лишь позаимствовано у розового куста… кто она была… сама?

Филипп Старк резко сказал:

— «Где был „самим собою“ я — таким, каким я создан был, — единым цельным, с печатью божьей на челе своем?»[17]

— Вы когда-нибудь читали «Пер Гюнта», миссис Бересфорд?

Он прошел к окну и постоял там, глядя на улицу… Затем резко повернулся.

— Она была моей женой, да поможет мне Бог.

— Ваша жена… Но она же умерла… мемориальная доска в церкви…

— Она умерла за границей… именно такой слух я распустил… И я повесил доску в церкви в память о ней. Люди не очень-то задают вопросы горюющему вдовцу. А жить здесь я не стал.

— Некоторые говорили, что она бросила вас.

— Эта версия тоже меня удовлетворяла.

— Вы увезли ее, когда узнали… о детях…

— Выходит, вы знаете о детях?

— Она рассказала мне… Это казалось… невероятным.

— Большую часть времени она была совершенно нормальная — никто бы и не догадался. Но полиция начала подозревать, и мне пришлось действовать… Я должен был спасти ее — защитить ее. Вы понимаете — можете вы хотя бы понять?

— Да, — сказала Таппенс. — Я все очень хорошо понимаю.

— Она была… такая славная когда-то… — Голос у него слегка надломился. — Вы. видите ее — вон там. — Он указал на картину на стене. Водяная лилия… Она была дикая, необузданная… всегда. Ее мать была последней из рода Уоррендеров… странного рода… рожденная от родителей, состоявших в кровном родстве между собой… Хелен Уоррендер… Она убежала из дому. Спуталась с плохим человеком… рецидивистом… а ее дочь пошла на сцену… она готовила из нее танцовщицу… Водяная лилия была ее самая популярная роль… затем она спуталась с бандой уголовников… просто так, ради хохмы… чтобы «побалдеть», так сказать… Она постоянно была разочарована…

Когда она вышла за меня, она со всем этим уже покончила… ей хотелось осесть… жить спокойной семейной жизнью… иметь детей. Я был богат — я мог дать ей все, чего только душа пожелает. Но детей у нас не было. Это было горе для нас обоих. У нее появилась навязчивая идея — чувство вины… Возможно, она всегда была слегка неуравновешенная — не знаю… Какое значение имеют причины?.. Она была…

Он сделал жест отчаяния.

— Я любил ее… Я всегда любил ее… какая бы она ни была… чтобы она ни делала… мне хотелось, чтобы она была в безопасности… чтобы ей ничего не грозило… чтобы ее не заперли… на всю жизнь в тюрьме, где бы она терзалась и изнывала от тоски. И мы действительно уберегали ее — столько долгих лет.

— Мы?!

— Нелли — моя дорогая верная Нелли Блай. Моя дорогая Нелли Блай. Она была удивительна — планировала все и устраивала. Дома для престарелых — уют и роскошь. И никаких искушений — никаких детей — только бы на ее пути не попадались дети… Казалось, все сработает — эти дома находились в отдаленных местах… Камберленд… Северный Уэльс… вряд ли ее бы кто-нибудь узнал — во всяком случае, мы так думали. Это делалось по совету мистера Эклза, весьма умного адвоката… он брал высокие гонорары… но я полагался на него.

— Шантаж? — предположила Таппенс.

— Я никогда об этом так не думал. Он был другом, советчиком…

— А кто нарисовал лодку на картине — лодку под названием «Водяная лилия»?

— Я. Она очень обрадовалась. Она вспомнила свой триумф на сцене. Это была одна из картин Боскоуэна. Ей нравились его картины. Затем однажды она написала на мосту одно имя черной краской — имя одной мертвой девочки… Поэтому я нарисовал лодку, чтобы замазать это имя, и назвал лодку «Водяная лилия».

Дверь в стене растворилась, и в комнату вошла дружелюбная ведьма.

Она посмотрела на Таппенс, затем перевела взгляд на Филиппа Старка.

— Снова в норме? — спросила она как ни в чем не бывало.

— Да, — ответила Таппенс. Она понимала, что дружелюбная ведьма не будет суетиться — вот что в ней было хорошо.

— Ваш муж внизу, ждет в машине. Я сказала, что приведу вас к нему — если вы так хотите?

— Я так хочу, — ответила Таппенс.

— Так я и думала. — Миссис Перри глянула в сторону двери в спальню. — Она… там?

— Да, — сказал Филипп Старк.

Миссис Перри прошла в спальню и снова оттуда вышла…

— Понятно… — Она вопрошающе посмотрела на него.

— Она предложила миссис Бересфорд стакан молока… Миссис Бересфорд от него отказалась.

— И поэтому, я полагаю, она выпила его сама? Он заколебался.

— Да.

— Доктор Мортимер скоро придет, — сказала миссис Перри.

Она подошла, чтобы помочь Таппенс подняться, но Таппенс встала сама.

— Я не ушиблась, — сказала она. — Это всего лишь шок… я чувствую себя совершенно нормально.

Она стояла, глядя на Филиппа Старка, — сказать им, казалось, друг другу нечего. Миссис Перри стояла у двери в стене.

Наконец Таппенс заговорила:

— Я что-нибудь могу сделать? — сказала она. Вряд ли эти слова прозвучали вопросительно.

— Всего лишь одно… Вас в тот день на кладбище стукнула Нелли Блай.

Таппенс кивнула.

— Я так и думала.

— Она потеряла голову. Она подумала, что вы вышли на ее… на нашу тайну. Она… я испытываю страшные муки совести за то ужасное напряжение, которому я ее подвергал все эти долгие годы. Такого нельзя просить ни у одной женщины…

— Она, я полагаю, очень вас любила, — сказала Таппенс. — Но, пожалуй, мы не станем разыскивать никакую миссис Джонсон, если вы об этом хотите нас попросить.

— Спасибо… Весьма вам признателен.

Снова наступило молчание. Миссис Перри терпеливо ждала. Таппенс огляделась. Она подошла к разбитому окну и посмотрела на мирный канал внизу.

— Не думаю, что я когда-либо снова увижу этот дом. Я так пристально на него смотрю, потому что хочу запомнить его.

— Вы хотите запомнить его?

— Да, хочу. Кто-то сказал мне, что это дом, который использовался не по назначению. Теперь я понимаю, что имелось в виду.

Он вопрошающе на нее посмотрел, но ничего не сказал.

— Кто послал вас сюда за мной? — спросила Таппенс.

— Эмма Боскоуэн.

— Так я и думала.

Она присоединилась к дружелюбной ведьме, и они прошли через потайную дверь и спустились вниз.

Дом для возлюбленных, сказала Эмма Боскоуэн Таппенс. Ну именно в таком состоянии она его и покидает: в нем двое возлюбленных, одна — мертвая, а другой, кто страдал и жил…

Она прошла через дверь туда, где ждал ее в машине Томми.

Она попрощалась с дружелюбной ведьмой и села в машину.

— Таппенс, — сказал он.

— Я знаю, — сказала Таппенс.

— Не делай больше этого, — попросил Томми. — Никогда больше этого не делай.

— Не буду.

— Это только ты сейчас так говоришь, а все равно будешь.

— Нет, не буду. Уж слишком я стара. Томми нажал на стартер. Они отъехали.

— Бедная Нелли Блай, — сказала Таппенс.

— С чего это ты взяла?

— Любит Филиппа Старка до беспамятства. Столько лет все для него делает — сколько собачьей преданности пропало понапрасну.

— Вздор! — возразил Томми. — По-моему, лично ей каждая минута доставляла несказанное удовольствие. Уж таковы некоторые женщины.

— Бессердечный грубиян, — сказала Таппенс.

— Куда ты хочешь поехать в «Барашек и Флаг» в Маркет Бейсинге?

— Нет, — ответила Таппенс, — Я хочу поехать домой. Домой, Томас. И сидеть там.

— Слава Богу, — сказал мистер Бересфорд. — А если Альберт встретит нас обуглившимся цыпленком, я убью его!