— Ну Бересфорд, — сказал генерал-майор сэр Джосая Пени, кавалер орденов Подвязки, Бани и «За отличную службу», говоря с вескостью, соответствующей всей этой впечатляющей веренице слов, следующих за его фамилией. — Ну что вы думаете обо всей этой трескотне?
По этому замечанию Томми сразу догадался, что Старина Джош, как его непочтительно называли за глаза, не в восторге от результатов конференции, в которой они приняли участие.
— «Тише, тише, детки, ловим обезьянку», — передразнил сэр Джосая, продолжая высказывать свои замечания. — Сплошное словоблудие. Если кто-то и скажет иногда что-нибудь путное, так тут же встанут четыре орясины, не меньше, и потопят его мысль в потоке брани. Лично я не знаю, почему мы приезжаем на подобные сборища. Впрочем, нет, я-то знаю. Я знаю, почему я это делаю. Просто больше мне ничего не остается. Не приезжай я на эти шоу, мне бы пришлось сидеть дома. А вы знаете, каково мне живется дома, Бересфорд? Меня терроризируют. Терроризирует экономка, терроризирует садовник. Он старый шотландец, и доходит до того, что он не позволяет мне трогать мои собственные персики, вот я и приезжаю сюда, пускаю в ход свое влияние и притворяюсь перед самим собой, будто выполняю какую-то полезную функцию, обеспечивая безопасность нашей страны! Вздор и чепуха!
Но вы? Вы ведь сравнительно молодой человек. Зачем вы-то приезжаете и понапрасну тратите время? Слушать вас все равно никто не станет, даже если вы и впрямь скажете что-нибудь достойное внимания.
Томми, слегка развеселенный тем, что, несмотря на почтенный, как он полагал, собственный возраст, генерал-майор Джосая Пени считает его молокососом, покачал головой. Генералу, подумал Томми, давно, наверное, за 80, он глуховат, у него бронхиальная астма, но он далеко не дурак.
— Не будь здесь вас, сэр, — заявил Томми, — тут бы вообще ничего не делалось.
— Ну спасибо, приятно это слышать, — сказал генерал. — Я беззубый бульдог, но лаять-то еще могу. Как там миссис Томми? Давненько уж ее не видел.
Томми ответил, что Таппенс здорова и жизнедеятельна.
— Она всегда была активна. Очень напоминала мне стрекозу. Бросится, бывало, вслед за какой-нибудь своей вроде бы нелепой идеей, а потом вдруг обнаруживается, что идея-то не такая уж и нелепая. Вот как надо веселиться! — с одобрением сказал генерал. — Не то что теперешние серьезные женщины средних лет. У всех у них, вишь ты, какое-то Дело, и непременно с заглавной буквы «Д». А что до теперешних девушек… — Генерал покачал головой. — Совсем не такие, как в мои молодые годы. Тогда они были красивые, как картинки. Муслиновые платья! Шляпки «клош»! Вы помните? Да нет, я полагаю, вы в то время еще под стол пешком ходили… Приходилось наклоняться и заглядывать под поля, чтобы разглядеть девичье лицо. Это было мучительно, и они это знали! Я вдруг вспомнил… позвольте подумать… она не была ваша родственница… ваша тетя, разве нет? Ада Фэншо…
— Тетушка Ада?!
— Красивейшая девушка из всех, кого я когда-либо знал.
Томми постарался сдержать удивление. Казалось невероятным, что его тетю Аду когда-то могли находить красивой. Старина Джош возбужденно продолжал:
— Да, красивая, как картинка! А какая живая! Какая веселая! А как любила пошутить! Я как раз стал младшим офицером, собирался отбыть в Индию. Мы устроили пикник при лунном свете на пляже. Мы с ней удалились вместе, сидели на камне и смотрели на море.
Томми посмотрел на генерала с каким-то новым интересом: двойной подбородок, лысина, кустистые брови и огромное брюшко. Ему вспомнилась тетушка Ада: пробивающиеся усики, мрачная улыбка, серебристо-седые волосы, злобный взгляд. Время, подумал он. Вот что Время делает с человеком! Он попытался представить себе красивого молодого офицера и прекрасную девушку в лунном свете. Это ему не удалось.
— Романтика, — глубоко вздохнув, сказал сэр Джосая Пенн. — Мне так хотелось сделать ей в ту ночь предложение, но, пока ты унтер-офицер, ни о каком предложении не могло быть и речи. Только не при таком жалованье. Нам пришлось бы ждать пять лет, прежде чем мы смогли бы пожениться. А это была бы слишком уж долгая помолвка — разве можно просить об этом девушку? Ну да что там! Вы же знаете, как бывает. Я отправился в Индию, а в отпуск попал не скоро… Мы немного писали друг другу, потом все как-то прекратилось само собой. Так я ее больше и не увидел. И, однако, вы знаете, я никогда ее не забывал. Часто думал о ней. Помню, как чуть не написал ей однажды, много лет спустя. Я прослышал, что она в округе, где я у кого-то гостил. Думал, съезжу, повидаю ее, спрошу, можно ли мне заходить к ней. А потом подумал: «Не будь идиотом. Она, возможно, теперь совсем другая».
Потом, несколько лет спустя, о ней упомянул один человек. Он заявил, будто она — одна из самых уродливых женщин, которых он когда-либо видел. Я едва этому поверил, но теперь я думаю, что, возможно, я счастливчик, что так ее больше и не увидел. Что она сейчас поделывает? Еще жива?
— Нет. Умерла две или три недели назад.
— Что вы говорите! В самом деле? Да, я полагаю, ей было бы… — ну-ка, ну-ка… 75 или 76? Может, чуть больше.
— Ей было 80, — сказал Томми.
— Только представить. Темноволосая оживленная Ада. Где она умерла? В лечебнице или жила с компаньонкой — она ведь так и не вышла замуж, правда?
— Нет, так и не вышла, — ответил Томми. — Она жила в доме для престарелых женщин. Между прочим, в довольно неплохом. «Солнечный кряж» называется.
— Да, я о нем слышал. «Солнечный кряж». Сестра, по-моему, упоминала, что там жил кто-то из ее знакомых. Некая миссис как же ее… миссис Картстойрс, что ли? Вы с ней не встречались?
— Нет. Я там особенно ни с кем не встречался. Все обычно проведывали каждый своего родственника.
— Причем, по-моему, это довольно трудное дело. Я имею в виду, толком ведь и не знаешь, о чем с ними говорить.
— С тетей Адой бывало особенно трудно, — признался Томми. — Можете представить, какой у нее был вздорный нрав.
— Да уж наверное. — Генерал усмехнулся. — В молодости, когда ей этого хотелось, она бывала настоящей чертовкой. — Он вздохнул. — Ужасное это дело, стареть. У одной из подруг моей сестры бывали галлюцинации, у бедняжки. Ей, бывало, чудилось, что она кого-то убила.
— Боже милостивый, — удивился Томми. — Неужели правда?
— Да нет, не думаю. Никто на самом деле не верил, что она действительно кого-то убила. А вы знаете, — генерал задумался над этой мыслью, — а ведь, возможно, и убила. Когда вы ходите и бодренько всем рассказываете об этом, никто ведь вам не поверит, правда? Забавная мыслишка, а?
— И кого же, как она считала, она убила?
— Честное слово, не знаю. Мужа, что ли? Даже не знаю, что он был и как выглядел. Мы с ней познакомились, когда она была уже вдовой… Да, — со вздохом добавил он, — с сожалением услышал об Аде. Не видел сообщения в газете. Кабы увидел, непременно бы послал цветы или что-нибудь такое. Букетик розовых бутончиков. Именно их носила девушка на вечерних платьях. Букетик розовых бутончиков на плече вечернего платья. Очень было красиво. Помню, на Аде было вечернее платье — цвета гортензии, розовато-лиловое. Розовато-лиловое, а на нем розовые бутончики роз. Как-то раз она дала мне один бутончик. Они, разумеется, были не настоящие. Искусственные. Я долго его хранил — несколько лет. Знаю, знаю, — добавил он, перехватив взгляд Томми, — вам все это кажется смешным, правда? Поверьте, мой мальчик, когда становишься по-настоящему старым и чокнутым, как я, снова становишься сентиментальным. Ну я, пожалуй, поковыляю на последний акт этого смехотворного представления. Большущий привет миссис Томми, когда вернетесь домой.
На следующий день в поезде Томми вспоминал этот разговор, улыбаясь про себя и снова пытаясь представить себе свою грозную тетю и свирепого генерал-майора в их молодые дни.
— Надо рассказать Таппенс, то-то посмеется, — сказал Томми. — Интересно, чем она занималась, пока меня не было?
Верный Альберт, улыбаясь ослепительной улыбкой, открыл дверь.
— Добро пожаловать домой, сэр.
— И я рад, что вернулся… — Томми протянул Альберту чемодан. — А где миссис Бересфорд?
— Еще не возвратилась, сэр.
— Вы хотите сказать — она уезжала?
— Ее нет уже три или четыре дня. Но к обеду она вернется. Она вчера звонила.
— Что это она задумала, Альберт?
— Не скажу, сэр. Она поехала на машине, но прихватила с собой уйму железнодорожных справочников. Она может оказаться, где угодно.
— Право слово, — с чувством сказал Томми. — В Джон-о’Гротсе или в Лендс-Энде…[10] и, возможно, на обратном пути опоздала на пересадку где-нибудь посреди страны. Боже, благослови британские железные дороги! Вы говорите, она вчера звонила? Она не сказала, откуда звонит?
— Нет, не сказала.
— В какое именно время вчера?
— Вчера утром. Перед ланчем. Сказала только, что все в порядке. В какое именно время попадет домой, она не знала, но полагала, что к обеду уж точно, и попросила приготовить цыпленка. Вас это устроит, сэр?
— Да, — сказал Томми, бросив взгляд на часы. — Но теперь она вот-вот должна появиться.
— Я придержу цыпленка, — сказал Альберт. Томми усмехнулся.
— Совершенно верно. Ухватите его за хвост. А как у вас дела? Дома все здоровы?
— Мы боялись, что корь… но оказалось, все в порядке. Доктор говорит, это всего лишь сыпь.
— Хорошо, — сказал Томми.
Он поднялся наверх, что-то насвистывая себе под нос. Прошел в ванную, побрился, умылся, оттуда прошагал в спальню и огляделся. У комнаты был тот странный потерянный вид, какой напускают на себя некоторые спальни, когда нет хозяина. Сама атмосфера казалась холодной и недружелюбной. Все было до скрупулезности вычищено. Томми испытал чувство тоски, которое, вероятно, испытывает преданный пес. Глядя вокруг себя, он подумал, что у спальни такой вид, как будто Таппенс там сроду не бывала. Ни просыпанной пудры, ни брошенной на пол книги с развернутой обложкой…
— Сэр.
В дверях стоял Альберт.
— Да?
— Я переживаю за цыпленка.
— Да черт с ним, с цыпленком, — ответил Томми. — Вы, похоже, только и думаете, что о цыпленке.
— Но я рассчитывал, что вы с госпожой будете не позже восьми. Я имею в виду — садиться за стол не позже восьми.
— Да уж наверное, — сказал Томми, бросая взгляд на наручные часы. — Боже милостивый, уже почти без двадцати пяти девять?
— Да, сэр. А цыпленок…
— А, ладно, вытаскивайте цыпленка из духовки, и мы его с вами съедим. Так Таппенс и надо. Вернется к обеду, право!
— Некоторые люди действительно поздно обедают, — заметил Альберт. — Однажды я ездил в Испанию, и, верите ли, раньше десяти часов невозможно было поесть. Десять часов вечера! Нет, что вы на это скажете? Варвары!
— Ну что ж, — рассеянно отозвался Томми. — Кстати, а вы не догадываетесь, где она была все это время?
— Вы спрашиваете о госпоже? Понятия не имею, сэр. Насколько я понимаю, сперва она собиралась поехать поездом. Заглядывала в железнодорожные справочники, в расписания и все такое прочее.
— Ну, каждый, вероятно, развлекается по-своему. Путешествие поездом для нее вроде бы всегда было развлечением. И все же мне интересно, где же она. Скорее всего, сидит в зале ожидания на какой-нибудь станции.
— Она ведь знала, что вы возвращаетесь сегодня, так же, сэр? — сказал Альберт. — Она наверняка сюда доберется.
Томми обратил внимание, что ему предлагают верный союз. Их с Альбертом объединяет то, что они выражают неодобрение какой-то там Таппенс, которая, зафлиртовав с британскими железными дорогами, не вернулась вовремя домой и не оказала соответствующего приема вернувшемуся мужу.
Альберт ушел, чтобы избавить цыпленка от возможной кремации в духовке.
Томми, собравшийся было последовать за ним, остановился и посмотрел на каминную доску. Потом неторопливо подошел к ней и посмотрел на висевшую там картину. Странно, что Таппенс была так уверена, будто именно этот дом видела где-то раньше. Томми был абсолютно уверен, что сам он его сроду не видел. Во всяком случае, для него это был заурядный дом. Таких домов наверняка очень много.
Он потянулся как можно ближе к картине, а потом, поскольку так и не смог ее разглядеть как следует, снял ее и поднес поближе к электрической лампочке. Тихий, нежный дом. Под картиной стояла подпись художника. Фамилия, хотя он и не мог разобрать, какая именно, начиналась с буквы «Б». Босуорт… Баучьер… Надо взять увеличительное стекло и посмотреть повнимательнее… Из холла донесся веселый перезвон швейцарских колокольчиков, которые Таппенс с Томми привезли когда-то из Швейцарии. Альберту они понравились, и он довел свое мастерство до виртуозности. Кушать подано. Томми направился в столовую. Странно, пронеслось у него в голове, Таппенс так и не появилась. Даже спусти у нее покрышка — вполне обычное дело, — она могла позвонить и объяснить причину своего опоздания или извиниться.
«Могла бы и знать, что я буду волноваться», — сказал Томми самому себе. И не то чтобы он когда-либо действительно волновался — только не из-за Таппенс. С Таппенс всегда все было в полном порядке. Альберт, однако, с этим не согласился.
— Надеюсь, она не попала в аварию, — заметил он, предлагая Томми блюдо с капустой и мрачно качая головой.
— Уберите. Вы же знаете, что я не перевариваю капусты, — сказал Томми. — С какой стати ей попадать в аварию? Сейчас только половина десятого.
— Ездить по дорогам в наши дни — явное самоубийство, — заявил Альберт. — В аварию может попасть любой.
Зазвонил телефон.
— Это она, — сказал Альберт.
Поставив блюдо с капустой на сервант, он поспешил из комнаты. Томми тоже встал и последовал за Альбертом. Тот уже говорил:
— Да, сэр? Да, мистер Бересфорд дома. Одну минуточку. — Он повернул голову к Томми:
— Вас просит, сэр, какой-то доктор Марри.
— Доктор Марри?! — Томми задумался. Фамилия казалась знакомой, но какое-то мгновение он не мог вспомнить, кто же такой этот доктор Марри. Если Таппенс попала в аварию… И тут же со вздохом облегчения он вспомнил, что доктор Марри пользовал старушек в «Солнечном кряже». Истинное дитя своего времени, Томми тут же предположил, что доктор Марри звонит по какому-то вопросу, связанному с оформлением каких-нибудь бумаг в связи с кончиной тетушки Ады.
— Алло, — сказал он, — Бересфорд слушает.
— О, я рад, что застал вас. Надеюсь, вы меня помните. Я пользовал вашу тетю, мисс Фэншо.
— Да, разумеется, помню. Чем могу служить?
— Мне, право, хотелось бы перемолвиться с вами словечком. Сможем ли мы договориться о встрече, скажем, как-нибудь в городе?
— О да, пожалуйста. Никаких проблем. Но… э-э… это нечто такое, о чем вы не можете сказать по телефону?
— Я предпочел бы не обсуждать это дело по телефону. Никакой особой спешки нет. Не стану притворяться, что есть… но… просто мне хотелось бы потолковать с вами.
— Надеюсь, ничего страшного не случилось? — спросил Томми, и сам подивился, почему он так выразился.
— Да нет, право. Возможно, я делаю из мухи слона. Скорее всего, так оно и есть. Но в «Солнечном кряже» происходили весьма странные вещи.
— Они не имеют какого-либо отношения к миссис Ланкастер? — спросил Томми.
— К миссис Ланкастер?! — Доктор, казалось, удивился. — О, нет. Она от нас уехала. По сути, еще до кончины вашей тетушки. Тут совсем другое дело.
— Я уезжал и только что вернулся. Могу я позвонить вам завтра утром — тогда мы могли бы поговорить более определенно.
— Ну что ж. Я дам вам свой телефон. До десяти утра у буду в приемной.
— Плохие новости? — спросил Альберт, когда Томми вернулся в столовую.
— Бога ради, Альберт, не каркайте, — раздраженно сказал Томми. — Нет, разумеется, никаких плохих новостей.
— Я думал, госпожа…
— С ней все в порядке, — ответил Томми. — С ней всегда все в порядке. Вы же знаете, какая она: взбрело что-нибудь в голову, — и помчалась. Больше я не собираюсь тревожиться. Уберите этого цыпленка: вы его передержали, он несъедобен. Принесите кофе. Я ложусь спать. Завтра, возможно, будет письмо. Задержалось на почте — вы же знаете, какая у нас почта. А может, придет телеграмма — или она позвонит.
Но на следующий день не было ни письма, ни телефонного звонка, ни телеграммы.
Альберт во все глаза смотрел на Томми, несколько раз открывал рот и снова его закрывал, совершенно верно рассуждая, что мрачные прогнозы неуместны.
Наконец Томми сжалился над ним. Он проглотил последний кусок тоста с мармеладом, запил его кофе и заговорил:
— Ну что ж, Альберт, первым это скажу я: «Где она»? Что с ней случилось? И что мы собираемся предпринять?
— Обратитесь в полицию, сэр.
— Не уверен. Видите ли… — Томми замолчал.
— Если она попала в аварию…
— При ней водительские права… и много других идентифицирующих ее бумаг. Из больниц сразу же сообщают о таких вещах — связываются с родственниками, ну и все такое. Я не хочу показаться безрассудным… ей… ей это может не понравиться. Вы совершенно… совершенно не догадываетесь, Альберт, куда бы она могла отправиться? Она ничего не говорила? Не называла никакого определенного места — или графства? Не упоминала никакого имени?
Альберт покачал головой.
— А в каком она была состоянии? Казалась довольной? Возбужденной? Несчастной? Встревоженной?
Ответ последовал незамедлительно:
— Она была довольна, как слон… Ее прямо распирало от радости.
— Как терьер, которого пустили по следу, — заметил Томми.
— Совершенно верно, сэр… вы же знаете, какая она становится.
— Она что-то задумала… Ну интересно… — Томми в задумчивости замолчал.
Подвернулось какое-то дело, и Таппенс, как только что выразился Томми, сорвалась и помчалась, как терьер на запах. Позавчера она позвонила, сообщила о своем возвращении. Почему же, в таком случае, она не вернулась? Вероятно, в этот самый момент, подумал Томми, она сидит где-нибудь и так заливает другим людям, что совершенно позабыла обо всем на свете!
Если она идет по следу, она бы ужасно огорчилась, если бы он, Томми, побежал в полицию и заблеял, как барашек, будто у него пропала жена… Он прямо услышал, как Таппенс говорит: «Это ж какие мозги надо иметь, чтобы утворить такое! Я сама в состоянии о себе позаботиться! Пора бы тебе уже это знать!» (Но в состоянии ли она позаботиться о себе?).
Ни за что на свете нельзя было с полной определенностью сказать, куда могло завести Таппенс ее воображение.
Ей грозит опасность? Но ведь до сих пор никаких признаков опасности в этом деле не было — разве что, как уже говорилось, в воображении самой Таппенс.
Пойти в полицию и заявить, что его жена не вернулась домой, как обещала… Полицейские будут сидеть с тактичным видом, посмеиваясь про себя, а затем, не менее тактично спросят, какие у его жены были дружки!
— Я найду ее сам, — заявил Томми. — Где-то же она находится? Я не имею представления, на севере ли, на юге, на востоке или на западе… и она поступила, как глупая кукушка, когда позвонила и даже не сообщила, откуда звонит.
— Вероятно, ее захватила какая-то банда… — предположил Альберт.
— Ах, Альберт, да повзрослейте вы, наконец, вы же давно выросли из этого!
— И что же вы собираетесь предпринять, сэр?
— Поеду в Лондон, — сказал Томми, бросая взгляд на часы. — Прежде всего у меня ланч с доктором Марри в моем клубе. Он звонил вчера вечером и хочет что-то рассказать о делах моей покойной тетушки… Как знать, а вдруг он натолкнет меня на какую-нибудь идею?.. В конце концов все это дело началось в «Солнечном кряже». Я также прихвачу с собой картину, которая висит у нас в спальне над каминной доской…
— Вы хотите сказать, везете ее в Скотленд-Ярд?
— Нет, — ответил Томми, — я везу ее на Бонд-стрит.