Канун Нового года справлялся в Вандоу по шотландскому обычаю. Было уже поздно и Джек пошел с Томом убедиться — все ли приготовлено, что нужно для гостей. Стол с холодными закусками уже был накрыт в столовой. Близнецы и Гарри исчезли: они свалились от жары и усталости и сладко заснули у поленницы дров. Зато Элли и Бэби предстали в полном параде. Их бдительно продержали наверху и теперь выпустили в наилучшем виде. Мистер Эллис был опять в Перте у доктора.

Том и Джек пошли на чердак и оделись там в чистые белые костюмы. Как новорожденные, появились они оттуда и отправились зажигать множество висевших в амбаре фонарей. Еще с утра они наскоблили на пол стеариновых огарков и натерли его. Теперь они снова занялись этим делом.

Гости начали слетаться, как бабочки на огонь.

Джек уселся рядом с Гербертом, который после болезни стал значительно мягче и обходительнее и слегка робел перед молодым англичанином. Но остальные братья завладели положением. Не было предела их наглости и хвастовству. Впрочем, это было чисто по-австралийски: народные массы отличаются в общем скромностью и покорностью. Но неизбежно среди них бывает известный процент наглых хвастунов, всегда готовых, если вы не защищаетесь, сесть вам на шею и даже раздавить вас. Казу вызвался быть дирижером бала, его братья — помощниками его.

Большинство гостей нарядилось, разумеется, в свои праздничные костюмы. Джо Ло в своей чистенькой полотняной куртке сидел у открытой двери и с серьезнейшим видом дудел в медный рог. Рядом с ним метис Гук пиликал на скрипке. Остальные музыканты настраивали свои инструменты. Во дворе курили и болтали бородатые фермеры, наслаждаясь теплой ночью. Мамаши сидели на скамейках вокруг амбара, а барышни, веселые и свеженькие, в своих батистовых платьицах, пересмеивались между собой. Наступил самый великий день в году. Остальные молодые люди стояли, прислонившись к амбару, или толпились в его дверях.

Казу сделал Джо знак рукой и тот заиграл туш. После чего раздался сильный, но вульгарный австралийский голос Казу:

— Приглашать дам на полонез!

Казу схватил Монику, смущенно стоявшую под руку с другим юношей. Он без всякого стеснения обхватил ее талию и стал с ней в первую пару. За ними шествовали, самодовольно улыбаясь, остальные.

Джек, который удрал из амбара, сторонясь понукания «рыжих», смотрел на них издалека и чувствовал себя как бы изъятым из их среды. Ему противно было то грубое самодовольство, с которым Казу обнимал Монику. В сущности, «рыжему» до нее не было никакого дела. Но она была царицей бала, поэтому он и пригласил ее. Она была первой. Только этого и нужно было Казу. Хотелось наложить на нее свой штемпель.

После полонеза барышни вернулись к матерям, молодые люди по своим местам. Через несколько минут снова раздался громоносный голос Казу. Все внимательно прислушивались к его словам, как бы боясь ослушаться.

Все барышни, на которых метил Джек, были немедленно разобраны. Остались только самые невзрачные.

Джек не умел танцевать. Он и не хотел этого. Но ему и не нравилось стоять в стороне забытым, как будто его вовсе не существует. Поэтому он приблизился к группе столпившихся в дверях молодых людей, но незамедлительно исчез, как только появился Росс Эллис с намерением силой отвести его танцевать к оставшимся дурнушкам.

Что ему было делать? Он стал искать глазами Тома. Том волок увесистую, но на все готовую мамашу, а за ним следовал Ленни с кроткой, но косоглазой девочкой.

Джек пришел в отчаяние. Он быстро огляделся. Миссис Эллис сидела одна на ящике. В тот же момент он увидел направляющегося к нему чертовски довольного Росса Эллиса.

Быстрота и натиск! Джек неловко поклонился своей хозяйке.

— Не окажете ли вы мне честь, миссис Эллис.

— Что ты? Бог с тобой, Джек Грант! Впрочем, отчего же нет? С удовольствием. Да, с большим удовольствием. И знаешь ли? Мы будем с тобой дирижерами. Мне следовало бы дирижировать с Казу, раз здесь нет моего мужа. Но все равно, мы с тобой это сделаем не хуже. — Она быстро соскочила с ящика, сразу почувствовав себя молодой. Джеку казалось, что за последнее время какая-то забота постоянно тяготила ее. Она как будто стряхивала ее с себя на этот вечер.

— Вы поможете мне, сударыня? — сказал он. — Я ведь не знаю этого танца.

Он поклонился ей, а она ему; и это было ужасно! Какие отвратительные вещи приходится делать ради собственного удовольствия!

— Этот танец незнаком ему, — сказала через его плечо миссис Эллис хорошенькой девушке в розовом. — Помоги ему!

Джек казался себе очень глупым; он обернулся и увидел приветливую улыбку и кивок розовой соседки. Он застенчиво поклонился ей.

— По местам! — закричал Казу. — Не хватает одной пары. — Он был на противоположном конце амбара и приближался, победоносно озираясь, как генерал. Он намеревался пригласить тетку.

— Ах, вот как! — воскликнул он, увидев миссис Эллис с Джеком. — Ты танцуешь с ним, тетя Джейн? Я думал, что он не умеет танцевать. — И он показал им спину, отыскивая глазами Монику. Она стояла с молодым человеком из Йорка.

— Ты мне нужна, Моника. Вы можете пригласить вон ту барышню, — и он указал юноше на молоденькую метиску с курчавыми волосами. Юноша побледнел, но Моника перебежала к Казу, будучи злобным маленьким существом, ненавидящим в этот вечер простофилю Джека Гранта.

— Все на местах? Музыка! — распорядился дирижер.

Загремела музыка. Миссис Эллис схватила Джека за руку и повела в середину каре. — Беритесь за руку, Моника! — Он любил нервные тонкие пальцы Моники. Его сердце забилось сильнее, когда он схватил их. Но Моника не замечала его и скромно глядела в сторону. Он чувствовал электрический ток, который исходил от ее руки, и не хотел отпускать ее, но она освободилась и оттолкнула его:

— Назад к Ma — тур с Алисой!

«Милосердный бог!» — подумал Джек, ибо прежде, чем, задыхаясь от отчаяния, ему удалось вернуться к Ma, улыбающаяся девица уже обхватила и закружила его.

Музыка прекратилась. Может быть, это уже конец? Какое счастье!

Казу прорычал что-то. Вторая фигура. Они снова танцевали и он снова ничего не понимал. Какая-то сплошная путаница. Но он все выдержал. Неожиданно в своих объятиях он увидел Монику, которая горячо и доверчиво прижималась к нему. Сердце его перестало биться, когда он понял, что не только ее руку, но вот так, ее всю, он мечтал всегда держать в своих объятиях. Одновременно пришло разочарование: Моника уже упорхнула, но тотчас же вернулась и танцевала с ним.

— Ты все уходишь, — неуверенно шепнул он ей.

— Что ты хочешь этим сказать? — лукаво спросила она в тот самый момент, когда Казу грубо налетел на него. Она обратила внимание на острое раздражение в смущенных, потемневших глазах мальчика.

Снова перерыв. Ma повисла на его руке, как гиря. И не только на руке, но несмотря на свой возраст, она еще с полным удобством и удовольствием повисла также на его левом плече, благодушно пребывая в этой позе. Он был потрясен и уничтожен; ее же все это, казалось, только забавляло.

— Вытяни правую руку, мальчик, — шепнула она и не успел он очнуться, как Казу грубо и сильно сдавил ему руку. Затем шестнадцать человек стали кружиться вместе, как в вихре.

Страшное мучение превратило его в другого человека, ибо Ma висла как колода и прижималась к нему, как будто бы находила удовольствие в близости его тела. Он никогда не смог окончательно простить ей этого. А Казу держал его беззащитную руку, как в тисках, и нарочно мучил его. Руки Джека были от природы маленькие, руки Казу — огромные. Было так страшно попасть в эти сильные, злые лапы!

Но несмотря на клокочущую в его душе злобу, лицо Джека не утратило своего невинного выражения. Он обладал чертовским стоицизмом и злобу свою мог не проявлять до момента мести. Миссис Эллис, глядя на него, подумывала: славный, добрый мальчик! Но слеп еще во всех жизненных вопросах. Ей казалось, что он не заметил отношения к нему Казу. И еще ей пришло в голову, что муж стал бы ревновать, если бы сейчас увидел ее. Бедный, старый Яков! Громко она сказала: — Теперь последняя фигура! Ты отлично танцуешь, Джек. Теперь надо обойти весь круг, давая дамам попеременно то правую, то левую руку.

Танец закончился.

— Это было очень мило с твоей стороны, мой мальчик, — сказала миссис Эллис. — Давно уже ни один танец не доставлял мне такого удовольствия!

Оставалось пройти еще несколько шагов рядом с черным платьем миссис Эллис, и он вежливо постарался избавиться от нее. Она была очень мила и, по непонятным причинам, действительно находила удовольствие в этой ужасной свалке. Он и не пытался ее понять. Годами и опытом она была так далека от него, что понять ее ему было невозможно. Но неужели же эти люди никогда не чувствовали в глубине души кипящей злобы, подобной огромной черной змее? Очевидно нет!

* * *

В танцах наступил перерыв, и затеяли игры. «Рыжий» продолжал выкрикивать свои распоряжения и приказания. Новая игра называлась: «Современные предложения». Каждый молодой человек должен был сделать предназначенной ему барышне оригинальное предложение; общий хохот! Казу все еще царил в середине зала. Джек решил, что наступило время выступить и ему. Заложив руки в карманы, он хладнокровно вышел на середину зала и своим звонким голосом обратился к присутствующим со следующими словами:

— Вы не знаете меня, а я не знаю вас. Разрешите мне руководить этой игрой!

Принято единогласно.

Молодые столпились, а Казу, постояв некоторое время за спиной Джека, отошел, потерпев в некоторой степени поражение.

Джек поставил Тома перед самой хорошенькой барышней — по крайней мере, самой хорошенькой из чужих барышень — на колени, и бедный Том смущенно пробормотал: — У меня в моей старой избенке целая куча дырявых носков. Я готов пойти с тобой к попу, если ты заштопаешь их!

Это было совершенно безопасно. Ибо все молодые фермеры в душе боялись, как бы не сделать по ошибке серьезного предложения и не быть пойманным не слове.

Джека забавляли эти смешные, уморительные лица. Больше всего понравилось предложение одного молодого, состоятельного фермера, ныне мирового судьи и отца многочисленного семейства.

— У моего старого Па и у моей старушки не было никогда дочери. Они стареют и жалеют, что у них ее нет. Мне велено раздобыть им веселую и смышленую. У меня пятнадцать голов скота и семьдесят шесть овец, восемнадцать обычных свиней и одна племенная. У меня сто двадцать девять акров вспаханной земли и десять акров под плодовыми деревьями. У меня сорок кур и стадо гусей, а кормить их некому. Жди меня ровно в восемь часов сорок минут в воскресенье утром на перекрестке и я заеду за тобой в моем старом шарабане!

А барышня в розовом, с улыбкой, на все готовой, серьезно ответила:

— Я приду, мистер Бертон, если мама позволит.

Одна девица, подобная большущей угольной барже, выделялась среди других. Она была метиской и прозывалась Лили; задорно выдвинувшись вперед, она вытянула свои длинные руки, хорошенькое смуглое личико ее сияло от любопытства и ожидания.

Джек подозвал Казу.

Но Казу нелегко было поймать. Он положил руку на ее курчавую голову и произнес своим громким голосом: — Возьми одр свой и иди!

Общий хохот раздался в ответ, и Казу в очередной раз победил.

* * *

Все сошли вниз к холодному ужину. Джек увидел там новых гостей. Из Йорка приехала Мери с незамужними тетками, бабушкиными дочерьми. Доктор тоже, наконец, появился на горизонте. За ужином, под внимательным и благожелательным взглядом Моники, гнев Джека улегся. Она сидела рядом, выбирала ему лучшие куски, пила из одного с ним стакана. Но вскоре исчезла, как кошка. И Джек завел разговор с маленькой Мери. Они уселись у амбара и смотрели на деревья, вырисовывающиеся на фоне чужеземного, жаркого, южного неба; прислушивались к кваканью лягушек и воевали с мошкарой. Миссис Эллис сидела поблизости, затем подошел доктор, а немного в стороне тихо беседовали между собой Грейс и Алек Райс.

Джек старался не слышать голоса доктора Ракетта, обращавшегося к Мери. Здесь даже доктор утратил свою оксфордскую привычку гнусавить и предпочел певучесть австралийских интонаций. Но Ракетт, как и Джек, был тверд в своей национальной гордости.

— …имеете доступ к книгам старика? Сомнительная привилегия для молодой особы. Вы не подходите для Западной Австралии. Ваше место в Англии. Осмелюсь спросить, нравится ли вам здесь?

Нравится ли мне в Западной Австралии? Я охотно живу в деревне. Я люблю землю, сельскую жизнь, доктор. Мне чужда светская жизнь такого города, как Перт. Но на ферме я готова прожить всю свою жизнь.

— Неужели? — удивился Ракетт. — Откуда у вас такие вкусы? Вы ведь внучка графа.

— Мать была австралийкой; я не думаю, чтобы во мне было много английской, тем более графской крови.

Мери произнесла это так горделиво, как будто хотела подчеркнуть антагонизм между Англией и колониями, поддерживая сторону последних; как будто сама таила вражду к своему отцу — англичанину.

— Я просто настоящая австралийка, вот и все, — добавила она.

— Если бы я родился в этой стране, то тоже постоял бы за нее, — вставил Джек.

— Но коль вы не родились в ней, Грант, то что вы собираетесь делать дальше? — иронически спросил его доктор.

— Постоять за самого себя, — упрямо и слегка не в духе ответил Джек. Он умолк, вглядываясь в темноту ночи Южного полушария. Не слушая больше Мери и Ракетта, он скорее чутьем расслышал тихий голос Алека Райса, делавшего Грейс серьезное предложение.

Он встал, чтобы уйти. Но Мери удержала его за руку, как будто втягивая в разговор и не желая оставаться вдвоем с доктором.

Казалось, Моника почувствовала издалека их присутствие у амбара и ворвалась к ним, как вихрь.

— Алло, Мери! Алло, доктор! Уже полночь! — Она подлетела к Грейс. — Уже полночь, Грейс и Алек. Идите! Не сидите, как к месту привязанные!

— К месту мы не привязаны, но связались сейчас друг другу данным словом, — ответил полуобиженно Алек.

— Ах, вы договорились с Грейс? — воскликнула Моника с деланным удивлением. — Я очень рада, Грейс, очень рада!

— И я тоже, — ответила Грейс, взяв Алека под руку.

Было похоже, что оба они были настроены против нее. Не заигрывала ли она с Алеком и не перепихнула ли его потом сестре? Джек угадал это шестым чувством, которому доступны многие странные вещи.

Моника подошла к нему.

— Сейчас двенадцать. Стань рядом со мной в цепи, дай мне руку, а Мери возьмет тебя за другую. Подойди тоже, Алек! Сегодняшней ночью я не хочу быть с чужими!

Они все взялись за руки, как она посоветовала, и пошли к амбару, чтобы присоединиться там к общей цепи.

Когда, наконец, цепь замкнулась, началось пение.

Затем Казу провозгласил: — Полночь! — Минуту царило гробовое молчание. Джо Ло принялся дуть в свой рог и бешено отбивать такт ногами. Заиграли скрипки, флейты, гармоники. Сплетенные руки покачивались в такт музыке и, следуя примеру Казу, все остальные затянули старую шотландскую песнь.

Все пели с большим чувством и воодушевлением о старых, забытых друзьях, о давно прошедших днях, о добром, старом времени.

В колонии чувствовался несомненный шотландский привкус. Джеку это не нравилось. Для него не существовало ни «старых друзей», ни «доброго, старого времени». Он недолюбливал эту сентиментальность, и это предвзятое единомыслие.

Зачем начинать новый год таким образом? Он охотнее позабыл бы многих своих старых друзей и приобрел бы новых. Ему виделось, что чувства окружающих были поддельные, цепь — искусственная, волнение — неискреннее.

Моника, казалось, злорадно наслаждалась этим и пела прочувственнее остальных своим звонким, но не очень сильным голоском. А у бедной маленькой Мери глаза были полны слез!

За доброе, старое время!

* * *

Но этим торжество не окончилось. Около половины третьего ночи большинство дам удалилось, хотя несколько пар наиболее рьяных танцоров еще продолжали кружиться в амбаре. Некоторые мамаши свалились на ящики и сладко на них заснули. Большинство молодых людей и мальчиков спали преспокойно на мешках, сняв воротнички и повязав вокруг шеи носовые платки.

Джек вышел подышать безмолвным, темным, теплым воздухом и добрел до ведущей в поле калитки. Он облокотился на нее, полусонный, положив подбородок на руки. Становилось свежее, и от сырости подымался, словно фимиам, аромат скошенных трав и земли. У самой калитки цвел куст полудиких бледно-розовых роз. Их сладкий запах доходил до него. Если бы все было так, как надо, Моника была бы сейчас здесь, рядом с ним. За взгляд желтых, невинно-алчных глаз он готов был отдать ей все, до последней капли крови. Если бы все было так, как надо, она прижалась бы сейчас к нему — вот так, к его груди.

Размышления об этом сводили его с ума. Он должен был разыскать Казу. Мысль об этом не давала ему покоя. Он побрел к одному из сараев. Кто-то тайком прикатил туда бочонок пива. Он знал, что мужчины сидят там и пьют.

— Хочешь кружку, парень?

— Спасибо!

Он уселся на ящик у двери и выпил теплого пива. Голова его поникла. Он сознавал, что уже почти засыпает. Казу вынырнул из темноты без куртки, без шапки, с расстегнутой рубашкой и потребовал пива. Казу захотелось пить, его мучила жажда. Как можно затевать ссору с человеком, жаждущим пива? Джек свалился на пол и заснул мертвым сном.