Рождество в этом году выдалось исключительно жаркое. Жара, жара, жара в течение всего дня. Вплоть до желанного вечера! Сумерки приносили спасение. После шести часов чувствовалось, наконец, дуновение морского ветра. Сперва робкое, еле уловимое. Потом ветер вдруг задувал изо всей силы и чудесно, благотворно спасал всем жизнь.

В глуши жилось, конечно, чудесно, но очутиться дома, во-время питаться, спать на чистых простынях оказалось тоже делом приятным. Приятно, что кто-то за вас готовил и стирал, что обедать садились за большой стол, покрытый белоснежной, рисунчатой скатертью. В особенности поражала своим великолепием скатерть. Мистер Эллис увез на некоторое время бабушку и в доме царило больше шума и непринужденности. Не надо было так стесняться. Наступило праздничное время, как говорят туземцы, жаркое, душное Рождество середины лета. Каждый заработал право побездельничать. Джек и Том загорели, как индейцы, огрубели и возмужали. Джек умел теперь по всем правилам сидеть в седле, обращаться с топором и пилой, метко стрелять. Умел различать эвкалипт, сандаловое и резиновое деревья, мимозу, мяту, сосны, перец. Он научился дубить кожу кенгуру, растянув ее на дереве; он побывал в самой глуши, на самом краю света и был охвачен желанием исследовать его. Он искал золото, охотился и привез домой мяса.

С таким героем девочки обязаны были считаться.

Его на самом деле считали героем, и Ленни бегал за ним по пятам, а девочки были в явном восторге от его возвращения домой. Они болтали и пересмеивались за его спиной, появлялись всюду, где он находился и, разумеется, их волнение передавалось Джеку; он чувствовал себя общим любимцем и это льстило его самолюбию.

Но, разумеется, никаких любовных интриг между ними не было. Они смеялись и дурачились во время дойки и кормления скота, в маслобойне и за изготовлением сыра.

Дни проходили весело и беспечно.

Для сбора меда они дождались возвращения Тома. Том ненавидел пчел, а они ненавидели его, но он был храбрым парнем. Появились специальные вуали, шапки, перчатки, гамаши и, потешаясь над собственным видом, молодежь, вооружившись гонгом, с громким смехом отправилась на работу. Том должен был командовать издали; он обкуривал пчел. Грейс и Моника весело вынимали из улья соты и клали их на блюда, которые мальчики затем уносили в дом.

— Ай, — завопил вдруг Том, — ай!

Туча рассвирепевших пчел окружила его голову. Он с криком стал размахивать руками, уронив при этом котелок с дымящими углями, тряпку и раздувальный мех. Но чем больше он метался, тем гуще становился рой. Умирая от страха, он на полусогнутых пустился удирать. Девочки и дети умирали со смеху. С криком и хохотом они помчались за Томом. Головы его не было видно от пчел, руки мелькали как крылья ветряной мельницы. Он бросился в спальню — пчелы за ним. На миг его растерянное лицо показалось в окне, затем он снова выскочил, все еще преследуемый пчелами. Джек молча переглянулся с девочками. На Монике были надеты мужские брюки и какой-то старый, по горло застегнутый, мундир; поверх башмаков были натянуты носки, а на голове красовалась китайская шляпа с вуалью, завязанной подобно колпаку от мух. Джек улыбнулся ее забавному виду. Но внезапно что-то в ней увиделось ему волшебным и непохожим на других девушек. Ему неожиданно раскрылась неведомая глубина — загадочная, чарующая глубина женской натуры. Он не отдавал себе в этом ясного отчета. Но при виде Моники в таком костюме, в этих фланелевых штанах и колпаке — в нем проснулось сознание приближающегося чуда. Еще так недавно, стоя на вершине горы, он вглядывался в голубую, таинственную даль австралийской равнины. Теперь он стоял перед другой тайной — тайной женщины, молодой, прекрасной женщины.

— Ай, ай, ай, Ma, Ma! — Том бросился из кухни в сад, к колодцу. Он освободил ворот, ведро скользнуло в глубину, а он схватился за веревку, обвил ее ногами и медленно заскользил в прохладную темную глубину.

Дети вопили от восторга, Джек и девочки тряслись от безудержного смеха. Пчелы были озадачены. Они покружились над колодцем, исследовали отверстие и в недоумении снова поднялись выше. Затем они стали понемногу разлетаться и наконец исчезли в жарком воздухе. Тогда девочки с помощью Джека начали вытаскивать из колодца разъяренного, промокшего Тома; тянули неуверенно, раскачивая эту почти непосильную для подъемника тяжесть.

Ma и Элли завладели бедолагой и угостили его чаем и хлебом с вареньем.

Напоследок разыгралась другая пчелиная трагедия. Элли, не имевшая к пчелам никакого отношения, влетела в комнату с испуганным возгласом: «у меня в волосах пчела!» Моника схватила ребенка и Джек вынул пчелу из шелковистых, золотых волосенок. Подняв глаза он встретился с желтыми глазами Моники. И тот, и другой обменялись мимолетным взглядом, полным взаимного понимания, близости и скрытого смущения, после которого оба стали невольно избегать друг друга.

* * *

Под Новый год поселенцы всей округи обычно собирались в Вандоу. Ведь надо же было где-нибудь собираться, а Вандоу считалась самой старинной и цветущей фермой. Она находилась на берегу зачастую безводной реки, но многочисленные колодцы получали из подземных ключей неиссякаемый приток пресной воды. Поэтому Вандоу и отдавалось предпочтение.

— Что мне надеть? — испуганно спросил Джек, узнав про этот обычай.

— Что хочешь, — ответил Том.

— Ничего, — добавил Ленни.

— Твой новый верховой костюм, — сказала Моника, время от времени проявляющая свою власть над ним. — А ты лучше помалкивай, Лен, — язвительно продолжала она, — все равно тебе придется надеть новый, выписанный из Англии костюм, сапоги и носки!

— Убийственно! — застонал Лен.

Делать было нечего. Его облекли в туго сидящий полотняный костюм, с множеством перламутровых пуговиц на животе, штаны, спускающиеся до половины икр, высокий накрахмаленный воротник. Гарри был в таком же одеянии, а близнецы в матросках перещеголяли своим великолепием Соломона. Том недурно выглядел в старых теннисных брюках отца и в новой полотняной куртке. Но увидев Джека в настоящем верховом костюме, он невольно воскликнул:

— Как ты великолепен!

— Не слишком ли я разряжен? — испуганно спросил Джек.

— Нисколько! Прекрасно! «Рыжие» всегда появляются в верховых костюмах, правда смахивая при этом на спортивных обезьян. А теперь пойдем. Сейчас сюда ворвутся бабы и дети со всей окрестности и будут здесь прихорашиваться.

— Разве они не войдут в дом?

— Этого еще не хватало! Только родственники подымутся наверх. Общество соберется в «отходной», а женщины все заберутся сюда.

— Силы небесные!

— Ничего не поделаешь. Все поселенцы экономят к новогоднему торжеству и все принаряжаются.

В десять часов двор был похож на ярмарку. Лошадям был задан корм, всевозможные экипажи загромождали все, повсюду толпились девочки в муслиновых платьях и лентах, мальчики в лихо надетых набекрень шапках и обутые в сапоги, мужчины в чистых рубашках и ярких галстуках; мамаши в обшитых воланами платьях, старые дамы, молодые бородатые фермеры и бритые горожане, специально приехавшие из Йорка. Ребятишки без устали шныряли среди конфетных фантиков, апельсиновых корок, корзин со съестными припасами, ореховой скорлупы, усеявшими весь двор.

— Рождество!

Том попросил Джека организовать партию в крикет, чтобы сыграть против «рыжих». «Рыжие» были опасными противниками и первыми щеголями дня. Они прекрасно выглядели в своих верховых костюмах, гамашах и сапогах на резиновой подошве, белых рубашках и широкополых шляпах. Безусловно стильная компания колонистов.

Джек ненавидел «рыжих» со всей здоровой ненавистью своих восемнадцати лет. Вон они выступают с таким видом, как будто бы вся ферма принадлежит им! Исключительная самонадеянность резко отличала их от всех остальных австралийцев. Они были коренастые мужики — все старше Джека. Казу было, вероятно, более тридцати, он был холост и имел дурную репутацию среди женщин-колонисток. Однако, успехом он пользовался. Его спокойная, скупая на слова самоуверенность, многообещающая улыбка, с которой он вразвалку подходил к девушкам, казалось, были неотразимы. Все женщины краем глаза наблюдали за ним. Они не любили его, но чувствовали его мощь.

Да, мощь в нем была. И Джек сознавал, что именно ее ему недостает. Джек обладал быстротой интуитивного понимания и сообразительностью, но в нем не было мощи Казу.

* * *

Подошла Моника и с внезапной импульсивной благосклонностью взяла Джека за руку. Увлекая его за собой, она предложила: — Пойдем посидим под деревом. Мне хочется отдохнуть. Все эти люди изводят меня.

К искреннему своему удивлению и отвращению Джек почувствовал, что прикосновение девушки волнует его. Он покраснел и шел в надежде, что никто его не заметит. Но Моника крепко сжимала его ладонь своей легкой, упругой девичьей рукой, и ему было трудно казаться непринужденным. И снова странные электрические искорки перебежали к нему от ее нежных пальцев. Очень хороша она была в этот день, мила и соблазнительна. Она завела опасный флирт с Казу и сбежала, испугавшись, что слишком далеко в нем зашла. Пококетничала и с Стоклеем, — по прозвищу «Перси с розовыми глазами», — по которому все девчонки сходили с ума; но он ей не особенно нравился. Казу, наоборот, ей нравился. Но она не любила его. Поэтому-то и прибежала к Джеку, к которому очень благоволила. С ним ей было спокойно и хорошо. Ей нравилась его суровая английская нетронутость, его робость и прирожденная чистота. Он был чище ее. Поэтому ей хотелось влюбить его в себя. Наверно он уже влюблен в нее. Но это была такая робкая любовь, которая ее только злила. Она уселась напротив, приблизив к нему свое хищное молодое лицо; казалось, ее влекло к Джеку, как влечет молодого тигра. Порою она касалась его руки, порою, оскалив как хищный зверек свои острые зубки, заглядывала ему в глаза, как будто что-то ища в них. А он разгорался дурманным восторгом, не желая поддаваться ему, и все же настолько был отуманен, что позабыл и о празднике и о ненавистном Казу.

Но он не шевельнулся. Правда, глаза его как обычно блестели, когда она прикасалась к его руке, но он ее не трогал. Он не смел прикоснуться к ней, не хотел давать ясного ответа. На все ее слова он отвечал односложно. Он сидел, изнемогая от восторга, но молчал. Наконец Моника охладела. Решив, что он простофиля, решительно встала и ушла. Ушла без разговоров. Он был изумлен и огорчен, не мог поверить случившемуся и ему показалось, что солнце померкло.

* * *

Солнце действительно стояло уже низко. Подул наконец благодатный ветерок и повеяло сладким ароматом скошенной травы. Наступило время для последних спортивных развлечений. Все с наступлением прохлады снова оживились и были полны предприимчивости. Внизу у реки заканчивались скачки аборигенов на необъезженных, диких лошадях. Казу гарцевал на своем бешеном вороном жеребце. На сапогах у него сияли шпоры, а шляпу украшали большие перья попугая.

— Эй ты, молодчик Грант, — обратился он к Джеку, — подержи-ка лошадь, пока я туже подтяну подпругу, а потом можешь с остальными головотяпами поучиться у меня, как нужно ездить верхом.

По отношению к Джеку у него был особенно дерзкий тон. Но последний все же взял под уздцы лошадь, пока Казу соскочил и поправлял подпругу. Джек заметил, пока тот возился у седла, его тонкую талию, широкие плечи, узкие крепкие бедра. Да, это был мужчина! Но до чего противен! В особенности его легкая, отвратительная, насмешливая улыбка на красном лице и в голубых глазах с маленькими зрачками. Остальные фермеры спокойно дожидались его, сидя на своих лошадях.

«Какие все они приличные и скромные люди по сравнению с ним!» — подумал Джек.

Подошел Ленни и вынул булавку из галстука Джека. Это была розетка из желтой ленты, которая сверкала как куриная слепота и была подарена ему Моникой.

— Как ты смеешь! — возмутился Джек.

— Молчи, — ответил тот и потихоньку воткнул булавку в седло, острием к лошади. Это было подло, но Джек промолчал.

Распорядитель крикнул: «Внимание!». Всадники стали по местам. Казу подошел к своей бешеной лошади, но еще не сел на нее.

— Раз! — Казу вскочил, вдел ноги в стремена и еле коснулся седла.

— Два, три! — Последовал выстрел.

Всадники помчались вперед. Но вороной никогда еще не слыхал выстрела и затанцевал на месте.

— Осторожно! — крикнул распорядитель, показывая на вороного. — Приятно посмотреть, каких лошадей нам поставляют «рыжие»!

В это время Казу повернул лошадь по направлению к дороге и опустился на седло.

Вороной взвился на дыбы, стал биться, брыкаться, сбросил Казу и умчался один. Произошло это так внезапно и неестественно, что все замерли на месте.

Казу поднялся и с бешенством глядел вороному вслед. Вокруг него послышался громкий смех.

— Боже милостивый, — зазвучал у самого уха Джека голос Тома. — Нельзя поверить, что Казу упал! Что есть хоть одна лошадь, с которой он не справился! Мне даже жаль его при мысли, как на него завтра нападут все остальные «рыжие».

— А я так в восторге! — весело ответил Джек.

— Я тоже, — добавил Ленни, — тем более, что виноват в этом. Я рад бы его и на тот свет отправить! Я всунул ему под седло булавку, Том; Не пяль на меня глаза, не стоит! Я уже давно замышлял что-нибудь против него из-за Джека. Знаешь, что он сделал? Он посадил Джека на этого жеребца, на Стампеде. Это было в самом начале, когда Джек не пробыл у нас и двух недель. Вот, что он сделал. Скажи, считали бы его убийцей, если бы Джек погиб? Мне это рассказывал один абориген. Тебе не сказали, потому что не смели.

— На Стампеде! — крикнул Том, побледнев, и злобно сверкнул своими карими глазами. Его нового товарища, которому Па просил во всем помочь!

— Пустяки, — вставил Джек.

— Ах он… — Через несколько мгновений он добавил: — Когда у «рыжих» дело дойдет до скачек, тогда пойди и приведи себе Люси!

— Вот это славно, Том! — Ленни уселся на траву и облегчил свою душу, разувшись и сняв шляпу и галстук. Вороного поймали и привязали. В отдалении они заметили Казу, убеждавшего Септа ехать на изящной пегой кобыле, которую они привели со своей фермы. Септ был самый тощий из «рыжих».

Солнце уже заходило. «Вперед! Пора кончать!» — крикнул распорядитель. Септ появился с пегой кобылой. Это была темно-каштановая с белыми яблоками лошадь исключительной красоты.

— Как бьется мое сердце! — воскликнул Ленни. — Будет настоящая борьба; эта кобыла прыгает как серна, я видел его на ней!

Джо Ло доехал до плетня и перепрыгнул его на своем жеребце. За ним Септ на кобыле.

— Как бьется мое сердце! — снова воскликнул Ленни.

Ленни сидел в седле, как кошка, и Люси легко взяла барьер. Когда планку подняли, жеребец Джо сплоховал. Люси слегка коснулась плетня, кобыла перепрыгнула. Септ, горделиво подняв брови, подвел ее к распорядителю.

— Стой! — крикнул Ленни и помчался снова. Люси перелетала как ласточка. Септ рассмеялся и подошел к барьеру, еще немного поднятому. Кобыла взяла барьер, слегка задев за него. Очередь была за Люси. Ленни перепрыгнул еще раз безупречно!

Дальше! Молодая кобыла храпела, взмыленная, и остановилась перед плетнем. Септ продолжал пришпоривать и хлестать ее. Казу громко выругался. Кобыла упрямо стояла, несмотря на то, что Люси с удивительной легкостью снова взяла препятствие.

— Алло, алло! — крикнул Ленни, чувствуя себя победителем, — поднимите барьер еще на пять дюймов и мы покажем вам, как надо перелетать.

Он объехал кругом, повернул Люси, у которой уже дрожали ноги, и элегантно перепрыгнул в последний раз.

Единодушные возгласы одобрения привели Казу в бешенство. Джек не сводил с него глаз, боясь, не затевает ли он что-нибудь недоброе. Но Казу схватил лишь сильную, злую кобылу, вскочил на нее и поехал по дороге, очевидно, чтобы похвастаться своим искусством. Толпа наблюдала за могучей, строптивой лошадью, а Моника не сводила глаз с жестокого, неподвижного лица Казу.

В душе Джека бушевал вулкан. Он знал, что Стампеде снова пойман и выводится на показ.

Джек быстро побежал к нему. Все лучше, чем быть побежденным Казу. Но пока он бежал, в нем все же стойко теплился огонек самообладания — залог его непобедимости.

Он похлопал Стампеде по крутой шее и приказал Саму его оседлать. Сам выкатил белки, но пошел исполнять приказание. Стампеде не сопротивлялся, Джек стоял около него, крайне взвинченный, несмотря на внешнее спокойствие. Ему было безразлично, что бы с ним ни случилось. Умрет, так умрет. Но он не был легкомыслен. Он тщательно осмотрел седло, убедился, все ли в порядке. Затем быстро и легко вскочил на лошадь и насладился сознанием, что теперь он хороший наездник. Он обладал этим даром и знал это. Не даром исключительной силы, как Казу, который, казалось, одолевал при езде лошадь, а даром приспосабливаться. Он приспосабливался к лошади. Он интуитивно до известной степени уступал Стампеде. Но никогда и ни на йоту дальше известной границы.

Джек скакал за Казу на несравненно более дикой, чем соперник, лошади. Но Стампеде, несмотря на свою дикость и злость, не доходил до крайности. И Джек внимал животному каким-то внутренним чутьем. Все-таки это было живое существо, которое нужно было учить, но не угнетать. Юноша интуитивно уступал ему сколько мог. Но при этом в конечном счете не сомневался в своей власти над животным. Инстинкт подсказывал ему, что в превосходстве сознания должна заключаться живительная свобода действий. И брыкающийся, вздымающийся на дыбы жеребец, казалось, удовлетворился этим. Ибо, если бы лошадь действительно озлилась, Джек, без сомнения, погиб бы. Он зависел от той доли разума, на которую была способна лошадь. И это он прекрасно сознавал. Глаза Моники перешли с красного, неподвижного лица Казу на замкнутое, сияющее, мужественное лицо Джека; что-то кольнуло ей сердце, а лицо затуманилось. Мальчик покачивался в седле, широко раскрыв свои, кажущиеся темными, глаза, ни о чем не думая и все же так много, так интенсивно чувствуя; в лице его сквозило что-то мягкое и теплое, а во всей фигуре было сходство с юным Кентавром, обладающим, как и он, высшим лошадиным чутьем, не человеческой, а кровной силой и мудростью.

Моника наблюдала за Джеком с мрачным, измученным лицом, как будто ей в чем-то было отказано. Она хотела снова взглянуть на волнующее ее властное, жестокое лицо Казу. Но была не в силах. Необыкновенная, мягкая властность мальчика была сильнее ее, ей не было от нее больше спасения. Так ехали оба соперника, и вся толпа глядела им вслед, в то время как в западной части жгучей Австралии солнце опускалось за бурый, бесконечный океан.