Восьмилетний Юсуф Тазим смотрел на порт Константинополя с раскрытым от удивления ртом и круглыми, как блюдца, глазами.
Это было путешествие, полное чудес: вначале они добирались от Бурсы, где он родился, до этой переправы, а потом плыли по бескрайнему водному пространству. Никогда раньше он не уезжал от дома дальше чем на одну милю.
Его мать, Налан, стояла рядом, улыбалась и обнимала сына за худенькие плечи.
– Вот видишь, я же тебе говорила, что в Константинополе много интересного, не то что в Бурсе.
Три дня назад она вернулась домой – стройная, сильная, но вдруг ставшая неловкой от напряжения – и сказала, что им нужно немедленно ехать в Константинополь. Это было неожиданно и странно, и ему сделалось страшно, он не хотел уезжать из дома.
Они жили с мамой вдвоем. Отца Юсуф никогда не видел, и все расспросы о нем были бесполезными, мама каждый раз лишь уверяла его, что отец не хотел оставлять свою жену и сына, но просто не может к ним вернуться.
Мама рассказывала ему, каким отец был добрым и как он весело смеялся. «Ты на него очень похож, дитя мое», – часто повторяла Налан, и ее глаза светились счастьем и почему-то грустью.
Однако сейчас ее глаза сияли ничем не замутненным светом. Что бы ни заставило ее спешно покинуть Бурсу, казалось, оно навсегда осталось позади.
– Ты рад, мой львенок, что приехал в такой большой город?
Юсуф обдумывал ответ, глядя на приближавшийся берег, на высокие, разноцветные здания, гордо устремленные к голубому небу. Он помнил, как мама говорила, складывая их скромные пожитки, что уезжают они недалеко и он всегда сможет вернуться, если захочет.
Ему не хотелось думать о скорых сборах и о вызвавшей их причине. Когда паром приблизился к берегу, причальные канаты застучали по палубе, а крохотные фигурки кинулись закреплять их, к Юсуфу вернулось свойственное ему от природы благодушие и он кивнул:
– Да, рад.
В сознание Эмира проник женский голос, четкий и сосредоточенный. Звучал он приятно, но истинного сочувствия в нем не было. И чем больше Эмир вслушивался в него, тем сильнее болела голова.
– Ничего важного нам это не дает. Мы знаем, что в детстве он был задира и бунтарь, но в большие передряги не попадал; похоже, был слишком юн для этого.
– Я бы не стал принимать в расчет возраст, – это был уже мужской голос. Сухой, отрывистый, деловой. – Очевидно, что-то важное произошло в первый год его жизни здесь.
Эмир не хотел этого слышать. Каким-то образом он знал, что это опасно, знал, что это может привести к…
– Можешь точней определить дату?
– Да, подожди немного. Готово.
Бурса была вторым по величине городом Оттоманской империи, поэтому Константинополь, или Константинийэ, или Истамбул, как его недавно начали называть, не ослепил мальчика своим блеском и великолепием, как мог бы, родись он в какой-нибудь маленькой деревушке. Он изучил все его улицы и закоулки, тоннели и площади; и знай его мать, в каких местах он бывает, ей бы это не понравилось. Но, при всей величине и шумности Бурсы, Истамбул был столицей Оттоманской империи, а это многое значило.
В этом центре деловой активности перемешались торговцы и моряки, путешественники и владельцы постоялых дворов, наемники и нищие, создавая шумную, красочную, благоуханную и волнующую мозаику. Город принимал – точнее говоря, притягивал к себе – людей из всех социальных слоев, представителей разнообразных культур и религий.
Юсуф знал, что мама умеет готовить самые вкусные в мире сласти. В Бурсе, где она работала на рынке, ее кемальпаша – десертные шарики, размером с грецкий орех, из несоленого овечьего сыра, муки, яиц и масла, сваренные в лимонном сиропе, – не знала себе равных. И мальчик не удивился, когда один из местных торговцев – жизнерадостный толстяк по имени Бекир бин Салих, – едва надкусив шарик, сразу же принял ее на работу.
Юсуф, как это было и в Бурсе, помогал маме закупать продукты для приготовления сластей, зазывал покупателей и разносил клиентам по всему городу завернутые в ткань лакомства. Иногда он выбирал… иные дороги, чем большинство горожан, предпочитая ходить не по городу, а под или над ним.
Однажды, во время одного из таких увлекательных путешествий, когда он обезьяной вскарабкался на крышу, откуда открывался потрясающий вид на город, он заметил нечто странное. На некоторых крышах возвышались крепкие шесты с привязанными к ним веревками, которые тянулись от высоких зданий к более низким. Для чего они здесь? Обычно веревки натягивали для сушки белья либо для развешивания флажков. Но эти были такими толстыми и крепкими, что могли легко выдержать вес взрослого мужчины. Он это проверил, перебравшись на руках с одной крыши на другую. Кто же натянул эти веревки? И для чего? Юсуф думал об этом каждый раз, когда смотрел на крыши.
Но были вопросы поважнее натянутых веревок. Время шло, и для Юсуфа стало очевидно, что, хотя матери удается зарабатывать на еду, денег все же у нее меньше, чем было в Бурсе. Продукты для приготовления сластей в Истамбуле стоили значительно дороже, и подходящий сыр найти было не так-то легко. Он уже вырос из той одежды, что они привезли с собой, а на новую денег накопить не удавалось.
Несмотря на то что Юсуф начал быстро расти, он все же выглядел младше своего возраста, был тоненький как прутик и с легкостью сновал в густой толпе на Большом базаре и прочих местах. Везде было много беззаботных ротозеев, прятавших деньги в рукавах или кошельках на тонких кожаных тесемочках, срезать которые можно было в одно мгновение. Каждый вечер он приносил матери пригоршню монет и уверял, что заработал их, исполняя акробатические трюки на улице, зазывая покупателей в лавку Бекира, или получил в награду от щедрого клиента за быструю доставку сластей.
Первое время мать удивлялась, радовалась и хвалила его за помощь. Но чем дальше, тем сильнее она беспокоилась. И однажды сказала ему:
– Юсуф, только не лги мне… ты никому не причиняешь зла, чтобы заработать эти деньги?
Юсуф облегченно вздохнул, вопрос был задан так, что он мог выкрутиться и ответить более или менее честно.
– Мама, я никогда никому не причиню зла из-за денег! – заявил он.
Казалось, его ответ убедил мать, и больше она не донимала его расспросами.
Однажды вечером, когда на Большом базаре, освещенном факелами, музыканты стучали на нагарах[19] и бренчали на сазах[20], Юсуф сновал в толпе, пока не остановился возле высокой женщины в ярком кафтане и ферасе[21] – верный признак богатства. Одной рукой – мягкой, непривычной к физическому труду – она крепко держала за ручку девочку лет трех-четырех, другой прижимала к груди младенца. Девочка восторженно смотрела на музыкантов, затем засмеялась и начала притопывать ножками и подпрыгивать. Лицо женщины осветилось материнским счастьем, она принялась раскачивать руку в такт танцу малышки.
Утратив осторожность, женщина стала легкой добычей, которую Юсуф высматривал целый день. Короткое мгновение – и дело сделано. Юсуф спрятал неожиданно тяжелый кошелек под рубашку и растворился в вечерней толпе. Короткая пробежка – и он уже был в узкой боковой улочке. Юсуф огляделся по сторонам, убедился, что никто за ним не наблюдает, и открыл кошелек.
В темноте трудно было рассмотреть содержимое, но он научился определять достоинство монет на ощупь по размеру и толщине. Юсуф улыбнулся – этого ему надолго хватит. Но не успел он снова спрятать кошелек под рубашку, как на него кто-то набросился.
Он инстинктивно увернулся и уже замахнулся, чтобы ответить, но более рослый и крепкий противник одним ударом повалил его на землю. Он рухнул, тяжело выдохнув: «Уф-ф».
Прижатый к земле, Юсуф не мог разглядеть в темноте лицо нападавшего, но продолжал вырываться и даже попытался укусить. «Эх, будь я постарше…»
– О чем ты только думал, когда сделал это?
Голос принадлежал мальчишке – старше, крупнее и тяжелее Юсуфа, но все же не взрослому. Юсуф изловчился и ударил напавшего коленом в пах. Парень выругался, скривившись, и драка началась.
Юсуф изо всех сил ударил противника в сгиб локтя, тот согнулся и скривился еще больше. Юсуф набросился на него, словно кот на крысу. Он не был искусен в драках, его тщедушное телосложение к этому не располагало. Но сейчас он рассвирепел и принялся колотить противника кулаками. Один удар пришелся незнакомцу по носу, и Юсуф обрадовался, услышав резкий вскрик… пока не понял, что более крупный противник перестал играть с ним в поддавки. Сильная рука схватила Юсуфа за горло и опрокинула на спину.
– Идиот, я же пытаюсь тебе помочь! – заявил парень невнятным из-за разбитого в кровь носа голосом. – Сейчас я тебя отпущу, договорились?
Парень был хозяином своему слову. Он отпустил Юсуфа и отпрыгнул на безопасное расстояние. Удивление и любопытство погасили злость Юсуфа, он сел и потрогал свое горло. Оно не пострадало.
Тяжело дыша, противники смотрели друг на друга.
– Ты Юсуф Тазим, – после минуты молчания сказал парень. – Меня зовут Давуд бин Хассан.
– Откуда… – начал было Юсуф, но Давуд его перебил.
– Я давно за тобой наблюдаю, – сказал он. – Удачный удар. У тебя нет какой-нибудь тряпки?
У Юсуфа был кусок ткани, в которую он заворачивал сласти, разнося их по городу. Когда он протянул ее Давуду, в воздухе поплыл тонкий соблазнительный аромат, но вряд ли Давуд мог его уловить. Кулак Юсуфа надолго лишил его нос чувствительности.
– Но ты первый на меня напал, – сказал Юсуф, хотя на самом деле ему хотелось извиниться, потому что удар действительно был удачный.
– Я только хотел прижать тебя к земле, – ответил Давуд, осторожно вытирая кровь с лица.
– А зачем тебе понадобилось прижимать меня к земле, если ты не собирался меня бить или забрать мои деньги?
– Но ведь это не твои деньги, не так ли?
Юсуф промолчал. Деньги действительно были не его. Но…
– Я их маме отдам, – тихо сказал он. – Нам очень нужны деньги.
– А той женщине разве не нужны? – резонно спросил Давуд. – А ее детям?
– Судя по ее виду, ей есть чем поделиться, – начал оправдываться Юсуф, вспомнив, как хорошо была одета женщина.
– Как и у тебя, у детей Селимы нет отца. Я не знаю, что случилось с твоим, но знаю, что произошло с ними. Их отец был грубым и жестоким, и однажды ночью Селиме пришлось сбежать. И ты забрал все, что у нее было. Ты видел ее богатые одежды, а синяков на ее лице не заметил?
Юсуфу стало стыдно, и он почувствовал, как покраснел. Кошелек действительно был необычно тяжелым. Как правило, люди не брали так много денег с собой на базар, где всегда хватало воришек.
– Хочешь, чтобы я отдал тебе кошелек? Но откуда мне знать, что ты не лжешь?
– Нет, я не хочу, чтобы ты отдал деньги мне, я хочу, чтобы ты их вернул ей. Меня в этом деле интересуешь ты.
– Я тебя не понимаю.
– Базар, сам Истамбул… здесь трудно жить, если ты лишен богатства и власти. А детям особенно опасно. И мы приглядываем друг за другом.
У Давуда перестала идти кровь, но даже в темноте Юсуф видел, что нос пострадал изрядно. Давуд хотел вернуть ему кусок ткани, но Юсуф лишь махнул рукой. Он опасался, что сломал парню нос. Ему вспомнилось, как весело танцевала под музыку маленькая девочка, как радовалась ее мать. Он не знал, верить ли той истории, что рассказал Давуд. И если это правда, долго ли веселились женщина и ее дочка?
– Ты научился отлично срезать кошельки. Если хочешь, я могу научить тебя драться. Драться еще лучше. – Улыбка появилась на испачканном кровью лице Давуда. – Есть люди, заслуживающие, чтобы им разбили нос или даже чтобы их наказали серьезнее. А есть те, которых трогать не надо. И ты должен научиться их различать. Иначе твои умелые пальцы будут красть кошельки у тех людей, у кого воровать нельзя.
Все, что говорил Давуд, казалось странным… и очень подозрительным. Но в его словах было много смысла. Юсуф понимал, что Давуду ничего не стоило убить его прямо здесь, однако парень этого не сделал.
Давуд поднялся на ноги, теперь он возвышался над Юсуфом на целый фут. На вид ему было около тринадцати.
– Пойдем, я познакомлю тебя с Селимой и ее детьми, и ты сможешь вернуть им деньги. Или, – он помолчал, – ты можешь убежать.
Юсуф подумал и сказал:
– Пошли.
Час спустя Юсуф один возвращался домой. Он не нес домой денег, но на сердце у него было радостно, а в голове крутилось множество интересных мыслей. Ему очень хотелось, чтобы Давуд научил его всему, что сам знал.
– Найди в базе данных информацию о Давуде бин Хассане, – послышался тихий и мелодичный женский голос.
– Ничего нет. Никаких связей с ассасинами, – по крайней мере, мы их не установили.
– Странно. Учитывая важность этого воспоминания, я думала, что это мог быть тот момент, когда Юсуфа завербовали.
– Думаю, восемь лет – это слишком мало для вербовки, даже по меркам ассасинов.
– Формально – да. И все же… этот эпизод на многое проливает свет. Какая следующая дата?
– Двадцать третье апреля, тысяча четыреста восьмидесятый год.
Весь город праздновал Хыдырлез – день наступления весны и возрождения природы. Хотя в этот день отмечалась встреча двух пророков – Хызыра и Ильяса, разношерстные обитатели Истамбула развлекались тем, что загадывали желания, прощались с прошлым и ожидали перемен, желали друг другу здоровья и богатства, пировали, пели и танцевали.
Налан работала как никогда много, чтобы кемальпаши хватило на всю огромную толпу, наводнившую Большой базар, а вечно улыбающийся добродушный Бекир бин Салих, арендовавший на базаре несколько лавок, просто сиял, как начищенное медное блюдо, встречая каждого покупателя. Юсуф тоже был по горло занят: разносил сласти по всему городу, и ему некогда ему было срезать кошельки, но это вовсе не означало, что он покончил с этим делом.
«Хыдырлез и нас касается, – сказал восемнадцатилетний Давуд своей ватаге юных воришек, шпионов и народных мстителей, – наши новые дела не должны причинить ничего плохого людям».
Юсуф был с ним полностью согласен, на базаре можно было заработать и честным трудом.
День праздничного веселья благополучно клонился к вечеру. Солнце уже коснулось линии горизонта, и запоздавшие гуляки спешили домой, осоловевшие от избытка съеденного или – что хуже – выпитого. Когда Юсуф с матерью добрались до своего скромного жилища, она удивила его, положив на маленький столик вещь, завернутую в ткань.
– Сегодня день пожеланий и начала новых дел, – сказала она. – И твой отец просил передать тебе кое-что… когда придет время. Думаю, оно пришло.
Сердце у Юсуфа учащенно забилось. Он присел на единственную в комнате лавку, глядя на таинственный сверток.
– Что передать, мама?
– Рассказать тебе о нем все, что я могу, не нарушив клятвы, данной ему. И я дарю тебе вещь, которая принадлежала ему.
Юсуф дрожал от волнения, всем своим существом впитывая каждое слово матери.
– Я всю свою жизнь занимаюсь одним делом, – начала она. – Я готовлю и продаю кемальпашу. Твой отец помогал мне в этом точно так же, как ты сейчас. Но у него были и другие дела.
Ее черные глаза не отрываясь смотрели на пламя маленькой свечки, стоявшей на столе. Очевидно, она решала, что́ рассказать единственному сыну, а что и дальше сохранить в тайне.
Сгорая от нетерпения, Юсуф схватил себя за волосы, притворяясь, что собирается их выдернуть.
– Мама, я сейчас умру от нетерпения! Рассказывай, пока я не поседел у тебя на глазах.
Она улыбнулась и присела рядом с ним на лавку, нежно взъерошив его волосы.
– Тебе всего лишь тринадцать лет, и во многом ты все еще маленький мальчик. Но… – она посмотрела в его округлившиеся глаза, – во многом уже нет.
– Ты сказала, что у него были другие дела, – напомнил Юсуф.
– Он не был другом османам и… прочим, кто стремится властвовать над людьми. – Она хитро улыбнулась. – Мой милый маленький львенок, ты думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься, когда я тебя не вижу?
Юсуф побледнел. Как она может знать?
– Ты не мог зарабатывать столько денег своими выступлениями или разносом сластей. Я видела тебя с Давудом и другими мальчиками. Вы карабкались на крыши и бегали по ним. Вы отдаете то, что можете, тем, кому можете. Так же поступал и твой отец.
– Что с ним случилось, мама?
Она отвернулась, и вновь ее взгляд застыл на трепещущем пламени свечи.
– Он погиб, Юсуф. У меня сохранилось всего несколько вещей, которые вернули… – Она оборвала себя на полуслове. – Но я слишком много сказала. Эти вещи теперь твои, ты уже в том возрасте, когда они могут тебе пригодиться. Ты уже не маленький.
«Я давно уже не маленький», – подумал слегка уязвленный Юсуф. Но обида тут же исчезла, когда он взглянул на мать, – гордость и печаль смешались на ее строгом, красивом лице. Она протянула ему что-то длинное, завернутое в кусок сине-зеленого шелка.
– Осторожно разворачивай, – предупредила мать.
– Там скорпион притаился или гадюка?
– Нет… но оно все же кусается.
Юсуф развернул ткань и удивленно уставился на то, что открылось его глазам, – не то перчатка, не то наруч. Кожа отличной выделки с искусным теснением. Юсуф осторожно взял предмет в руки, помня о материнском предостережении. Повернув, он увидел, что с внутренней стороны что-то прикреплено.
– Что это?
– Твой отец называл его «крюк-клинок», – сказала мать. – Там есть механизм, который…
Юсуф вздрогнул, когда из наруча с резким звуком выскочил острый кусок металла.
– О, я вижу, ты уже сам нашел… – криво улыбнулась мать. – Видишь, это и крюк, и в то же время клинок.
– Как им пользоваться?
Улыбка сошла с лица Наланы.
– Я никогда не видела, как он этим пользовался, – сказала она. – Сейчас ты знаешь ровно столько, сколько и я. Но… я думаю, тебе суждено узнать больше.
Юсуф посмотрел на мать. В его темно-серых глазах застыл вопрос. Свет от свечи искорками отражался в ее невыплаканных слезах.
– Я вела себя эгоистично, надеясь, что ты сможешь жить как обычный человек. Будешь рядом со мной, женишься, заведешь детишек. Когда меня выдавали замуж, я знала, кем был твой отец. Я люблю тебя и не могу не замечать в тебе его черты. Тебе, как и ему, не предназначено остаться со мной и продавать кемальпашу на базаре. Иди и узнай, что досталось тебе в наследство от отца, мой дорогой мальчик, ставший мужчиной.
Юсуфу хотелось пообещать ей, что с ним ничего не случится, что он своей смертью не отяготит ее сердце, и без того измученное страданиями. Но он не мог лгать. Ночь, темные улицы, выражения лиц тех, кто творил добро, и тех, кто приносил зло, неодолимо влекли его.
И Юсуф поступил так, как должен был поступить любящий сын. Он подошел к матери и обнял ее. И вдруг обнаружил, что за последний год стал на полголовы выше ее. Он наклонился к ней, такой хрупкой, что Юсуф боялся случайно раздавить ее, и прошептал на ухо:
– Я буду мудрым и осторожным.
Это было единственное, что он мог обещать.
Ночь звала его, он горел желанием узнать больше.
И… похвастаться Давуду.
Очень-очень осторожно он изучал действие крюка-клинка. В отличие от обычного оружия, это был сложный инструмент, и живой ум Юсуфа жаждал точно знать, как он работает. Юсуф мог подцепить им с земли любой предмет, странствуя по пустынным ночным улицам. Наруч удлинял его руку на целый фут, и недоступные прежде опоры вдруг стали легкодостижимыми. Он обнаружил, что может намного быстрее взбираться на любую стену.
Взбираться… и, возможно, спускаться тоже…
Юсуф направился к одному из зданий, на крыше которого видел таинственные веревки. С помощью крюка быстро поднялся на крышу. Сердце бешено колотилось в груди, когда он зацепился крюком за веревку.
Они совпали в точности. Как будто толщину веревки специально выбирали по изгибу крюка.
От возбуждения у Юсуфа пересохло во рту. Это не могло оказаться простым совпадением. Так и было задумано. Возможно, много лет назад его отец стоял на этой самой крыше и точно так же, как его сын, цеплялся этим самым крюком за веревку.
Он должен проверить, на что это похоже. Но спуск будет долгим. Очень долгим.
Он тщательно зацепился крюком за веревку, набрался смелости, наполнил грудь воздухом и шагнул с крыши.
Свободно и быстро он скользил по веревке. Каменная мостовая в нескольких ярдах под ним грозила переломать ему кости, если крюк сорвется. Спуск ошеломил и вызвал легкое головокружение. И он даже глазом не успел моргнуть, как ноги встали на крышу другого здания.
Юсуф с трудом сдержал крик восторга. Потрясающие ощущения! Он должен испытать их еще раз. Улыбаясь от уха до уха и уже не тратя времени на тщательную подготовку, он зацепился крюком и полетел вниз.
Ему хотелось верить, что отец видит его и гордится им.
– Это невероятно, – донесся до Эмира, зависшего между своим настоящим и прошлым Юсуфа, женский голос. – Как легко тринадцатилетний мальчишка, не прошедший никакого обучения, обращается с оружием ассасина. Удивительно.
– Это оружие и банда юнцов, с которой он связался, – все собранные нами сведения подтверждают их важнейшую роль в его превращении в того, кем он стал.
– И тот, кем он стал, произвел сильное впечатление на одного из самых влиятельных ассасинов, – задумчиво произнес женский голос. – Эцио Аудиторе. Есть еще что-нибудь, что мы должны посмотреть, прежде чем перейдем к их первой встрече?
– Да, есть кое-что интересное. Это произошло двумя годами позже. Подожди немного… дай мне определить точную дату.
Юсуф был чрезвычайно взволнован и крайне обеспокоен. За семь лет, прошедших с той ночи, когда он познакомился с Давудом и узнал о существовании необычной организации мальчишек, действовавшей на Большом базаре, он пережил много приключений, в том числе и весьма опасных.
Давуд, чей нос так и остался немного кривым после их знакомства в темном переулке, сдержал свое слово. Он научил Юсуфа, как драться честно и как наносить удары исподтишка. Он познакомил его со всеми членами своей команды – тогда еще мальчишками, хотя многие из них с тех пор выросли, как Давуд и сам Юсуф, ставший теперь правой рукой Давуда. Кто-то покинул город, кто-то перебрался в другой район, но они с Давудом остались и продолжали присматривать за Большим базаром так, как самим торговцам было не по силам.
Сегодня ночью они собирались исполнять свою службу иначе, чем делали до сих пор. Они не будут разбрасывать дымовые бомбы, чтобы вызвать панику, или воровать монеты в толпе, или даже портить чужое имущество. Сегодня ночью они проникнут в частный дом и вынесут оттуда все, что смогут.
Их вынудили так поступить. Торговцы вроде весельчака Бекира арендовали лавки у их владельцев. Размер арендной платы был немалый, что можно было понять, – это ведь лучшие места для торговли в самом большом городе мира. Но неделю назад по рынку пронесли роскошный паланкин с незнакомцем в одежде из тончайшего шелка, который окинул холодным, оценивающим взглядом некоторые из лавок.
А на следующий день торговцы были ошеломлены известием – плата за аренду выросла в четыре раза.
И они ничего не могли с этим поделать, как рассказала убитая горем Налан сыну, пришедшему в ярость.
– Бедный Бекир рыдает. Он двенадцать лет торговал в этой лавке, а теперь вынужден ее освободить.
– А что, если мы соберем деньги? – спросил Юсуф.
Налан горько рассмеялась:
– Даже если бы ты мог своими умелыми пальцами срезать столько кошельков, сынок, у тебя просто не хватило бы времени. Мы должны уйти из лавки через пять дней. – Заметив, как помрачнело лицо Юсуфа, она добавила: – Нам повезло больше остальных. Это не единственный базар в городе, и все любят кемальпашу. Мы не пропадем.
Возможно, они с матерью и сумеют снова встать на ноги, но не каждому это было по силам. Что станется с Бекиром и другими торговцами, которые могли торговать только на Большом базаре?
К счастью, Давуд согласился с Юсуфом, и они разработали план, который и собирались теперь осуществить.
Они отправили тех, что помладше, изображать попрошаек возле дома хозяина лавок и незаметно проследить за ним, если он отправится по делам. Этим вечером один из мальчишек сообщил, что хозяин, по всей видимости не турок, собирается ужинать вне дома и вернется не раньше полуночи.
Иностранец, разумеется, жил в самой лучшей части города, рядом с дворцом Топкапы, но, к счастью, не за его стенами. У входа в дом стояли два охранника, а внутри находилось несколько слуг. Как и было обговорено, младшие отвлекли на себя охранников, а двое молодых грабителей тем временем пробрались в сад, примыкавший к задней части дома, и затаились среди цветущих деревьев.
Пока стражники пытались отогнать детей, Юсуф мгновенно выдвинул свой крюк-клинок, поднялся к окну на верхнем этаже, открыл его и спустил вниз веревку. Как только Давуд поднялся, они втянули веревку и закрыли ставни, чтобы ни один из охранников внизу не заметил ничего подозрительного.
Снизу доносились голоса: слуги праздно судачили, пользуясь отсутствием хозяина. Все нужно было совершить на верхнем этаже, и Юсуф, умевший одновременно делать несколько дел, прислушивался к разговорам слуг, обыскивая вместе с Давудом комнаты.
Юсуф старался сохранять безразличие к обстановке дома, хотя за свою короткую жизнь ему еще не доводилось видеть такую роскошь. Комнаты были украшены шелком и мехами, вместо лавок повсюду стояли тяжелые резные стулья, ящики комодов ломились от золотых украшений и дорогой одежды, расшитой драгоценными камнями. Не тратя время впустую, Юсуф сразу же приступил к работе, срезая клинком с одежды драгоценные камни. Давуд искал монеты и прочие мелкие ценности, которые можно без труда унести с собой. Знакомые торговцы уверяли, что знают нужных людей, которые могли быстро сбыть все эти ценности.
– Невероятно, – пробормотал Юсуф и бросил в мешок резную фигурку из алебастра.
Его взгляд упал на пугающе острый кинжал в ножнах из мягчайшей кожи с рукояткой, украшенной золотом и рубинами. Он кинул кинжал Давуду, тот ловко поймал его.
– Это тебе, – сказал Юсуф. – Теперь ты не будешь завидовать моему оружию.
Давуд усмехнулся. За несколько минут они обчистили большую комнату, дивясь несметным богатствам.
– Надо почаще делать такие набеги, – сказал Юсуф. – Содержимого моего мешка хватит, чтобы заплатить аренду за год вперед. А может быть, за два или три.
– Нет, – возразил Давуд, – это привлечет к нам лишнее внимание. Сейчас мы грабим по необходимости. Но лучше держаться в тени. Не поддавайся жадности, Юсуф. Это сделает тебя…
Слова замерли у него на губах, когда внизу открылась дверь и от лестницы донеслись звуки разговора. Юсуф и Давуд посмотрели друг на друга округлившимися от удивления глазами. Юсуф метнулся к окну, рванул на себя ставни, посмотрел вниз.
Под окном стоял стражник в таких пышных одеждах, каких Юсуф никогда не видел. Путь к побегу через окно был отрезан.
– Там не пройти, – шепотом сообщил он. – По крайней мере, сейчас.
Давуд кивнул:
– Наблюдай за ним. Может быть, они не пойдут сюда сразу.
– Я рад, что дела идут хорошо, – послышался голос с сильным акцентом, сразу же не понравившимся Юсуфу, хотя опознать его так и не удалось. – Разумеется, тамплиеры давно и пристально наблюдают за Большим базаром. Не только ассасины умеют при необходимости прятаться на самом видном месте. Но сейчас в нашем распоряжении появились постоянные лавки.
Донесся резкий гортанный смех. Давуд и Юсуф обменялись испуганными взглядами. Неужели чужестранец с холодными глазами, новый владелец лавок, создал какую-то шпионскую организацию? Ассасины? Тамплиеры? Юсуф никогда не слышал таких слов.
Но похоже, для Давуда они что-то значили, судя по тому, как он побледнел и задрожал.
– Давуд, – шепотом позвал Юсуф.
Но тот приложил палец к губам, а потом к уху, что означало «молчи и слушай».
Затем Давуд подошел к окну, чтобы своими глазами посмотреть на стражника. И то, что он там увидел, потрясло его еще больше.
Разговор невидимых собеседников продолжался.
– Вы станете одним из самым богатых людей в городе, – сказал первый.
– Одним из? – удивился новоиспеченный владелец лавок.
– Думаю, у султана монет чуть больше, – ответил первый. – Как бы там ни было, это следует отпраздновать.
– Что ж, раз уж я скоро стану одним из богатейших людей Константинополя, позвольте угостить вас старым вином, припасенным для подобных случаев. Оно наверху в моей комнате. Я его там запираю на ключ, слугам нельзя доверять. Подождите немного, я сейчас принесу.
– Уходи, – вдруг резко сказал Давуд.
Он повернулся лицом к двери, вытащил из ножен кинжал, который ему бросил Юсуф. – Забирай мешки. Ты быстрее меня, и у тебя есть твой клинок. Ты сможешь убежать. А я нет. Я задержу их, насколько смогу.
– Давуд…
Они услышали шаги по лестнице.
– Торговцы рассчитывают на тебя, – прошептал Давуд. – Мне многое хотелось бы тебе сказать, но… уходи. Живи, держись в тени, защищай Большой базар!
Юсуф застыл, не в силах сдвинуться с места.
Дверь открылась, и все, что случилось дальше, заняло, казалось, одно мгновение.
Давуд с криком бросился на вошедшего, рука с кинжалом взлетела и опустилась. Несмотря на неожиданное нападение, вошедший увернулся, и кинжал поразил его не в грудь, а в плечо. С мрачным лицом хозяин правой рукой выхватил кинжал, а левой, не обращая внимания на рану, вцепился Давуду в волосы и развернул его лицом к Юсуфу.
С ужасом Юсуф посмотрел в глаза другу.
– Беги! – крикнул Давуд.
Хозяин поднял кинжал…
Все окрасилось в алый цвет. Кроме него, Юсуф ничего не видел.
Алая кровь хлестала из распоротого горла друга.
Алый крест сверкал на перстне, украшавшем руку хозяина.
Больше всего Юсуфу хотелось остаться и драться до конца, умереть рядом с другом. Но выбор сделали за него. Давуд ценой своей жизни сохранил его жизнь, чтобы он и дальше защищал торговцев и их семьи.
Рыдая, Юсуф выполнил последнее желание друга – он побежал, захватив с собой оба мешка, выпрыгнул через окно в ночь и, пользуясь крюком, завещанным отцом, помчался к спасению, пока его друг истекал кровью на роскошном ковре.
На следующий день человек с красным крестом на перстне был найден мертвым, и сделка с покупкой лавок на Большом базаре не состоялась. Юсуф не знал, что произошло. Он просто решил, что всю свою жизнь посвятит делу, ради которого его друг пожертвовал жизнью.
Он будет держаться в тени и защищать тех, кто сам защититься не может.
И будет ждать появления другого человека с красным крестом.
– Его всегда так трудно понять, – послышался мужской голос.
– Муссу или Батиста? – прозвучал в ответ женский, спокойный и чуть ли не заботливый.
– Обоих.
– Согласна с тобой. Они оба сложные индивиды.
– Батист сделает регрессию еще более сложной, если его поток памяти будет замутнен какими-нибудь ядами.
– Память и без ядов достаточно обманчива, – сказала женщина. – И нам это известно. Воспоминания никогда не передают события с абсолютной точностью. Мы не видим, что там на самом деле происходит. Мы видим только то, что видит он.
– Вот я и говорю… его всегда так трудно понять.
– Начинаем регрессию, – объявила женщина.
Бой барабанов.
Звук барабанов, запрещенных для живой собственности других людей, был звуком свободы для маронов Сан-Доминго. Франсуа Макандаль[22] очень хорошо это знал и учил этой истине тех, кого он тренировал и кому давал свободу.
Этому и многому другому он научил человека, внимательно наблюдавшего за дюжиной последователей Макандаля, которые танцевали перед ним в их лагере, затерянном глубоко в джунглях.
Батист смотрел на танцующих, неторопливо потягивая ром. Горело три костра: один в центре расчищенной поляны и два, поменьше, по краям. Черные вспотевшие тела поблескивали в свете костров. Батист повидал немало танцоров с тех самых пор, когда он тринадцатилетним мальчишкой, страстно желавшим свободы и мщения, вместе с Агатом сбежал от своего хозяина и присоединился к Макандалю.
С тех самых пор, когда они стали полноправными членами братства ассасинов.
Агат.
Они выросли с ним вместе на плантации, а потом бок о бок сражались за свободу. Батист верил, что и умрут они тоже в один день. Он никак не ожидал стать свидетелем того, что Агат сделал сегодня днем.
От этого воспоминания у Батиста внутри все перевернулось, лицо его помрачнело. Он сделал еще глоток рома, на этот раз большой, пытаясь заглушить потрясение, ярость, стыд и боль, которые перемешивались в его голове при одной только мысли об Агате.
Агат. Когда-то они были с ним как родные братья. Пока Макандаль не выбрал третьего раба для обучения и подготовки к свободе… и она встала между ним и Агатом.
Макандаль появлялся на плантации тайно, под покровом ночи, и никто его не выдавал. Он обучал тех, кто мог – и осмеливался – улизнуть на тайную встречу, объяснял им, как они жили бы, покинув плантацию и освободившись от рабства.
Вначале он только говорил. Рассказывал о своей собственной жизни, о свободе, о возможности поступать так, как велит сердце. Затем он учил желающих читать и писать. «Я многим готов поделиться с достойными, – говорил он, – но, возможно, это станет самым сильным оружием, которое я вам даю».
Ей нравилось учиться – живой и кокетливой маленькой Джин. И ей понравился Агат. Однажды Батист застал их державшимися за руки и посмеялся над ними, предупредил, что Макандалю это не понравится.
– Ты слишком слабая, – сказал он, презрительно глядя на Джин. – Ты только отвлекаешь Агата от обучения.
– Обучения? – Она недоуменно перевела взгляд с одного на другого. – Чему?
Батист сердито нахмурился и потащил своего «брата» на тайную встречу с Макандалем.
– Она никогда не станет ассасином, – сказал он Агату. – Она не одна из нас. В глубине души она чужая нам.
Со временем Макандаль тоже это понял. Она научилась читать и писать, но тем все и кончилось. Макандаль никогда не звал Джин принять участие в настоящем обучении. Батист восхищался Макандалем – бывший раб, в детстве лишившийся руки, которую раздробило прессом для сахарного тростника, сумел не только сбежать и стать вождем маронов. Сумел победить.
На специальных тренировках Батист и Агат научились пользоваться оружием и сражаться без его помощи. Научились готовить яды, подмешивать их в напитки, наносить на наконечники дротиков.
Двое подростков научились убивать открыто и тайно. Даже если у тебя всего одна рука, как доказал своим примером Макандаль. И когда они в итоге убежали с плантации, оставив там трусливую Джин, то действительно совершили убийство.
Бой барабанов нарастал, возвращая Батиста из счастливого прошлого в печальное настоящее. Сегодня ночью он, Батист, проведет ритуал. И этому его тоже научил Макандаль.
Ритуал вуду.
Не настоящий ритуал, а только внешние его атрибуты. Сила символов и того, что не является магией, но выглядит как магия.
– Пусть тебя боятся, – сказал Макандаль. – Те, кто тебя ненавидит. И даже те, кто тебя любит. Особенно те, кто любит.
Этот ритуал изменит все. Должен изменить, иначе все, ради чего боролся Макандаль – а также сам Батист, и когда-то боролся Агат, – рассыплется в прах.
Все участники ритуала были изрядно пьяны, но не подозревали, что в ром было добавлено кое-что еще. Пройдет немного времени, и они будут окончательно готовы к ритуалу, будут готовы увидеть то, что обычному глазу недоступно.
Поверить в то, в чем иначе бы сомневались.
Сделать то, чего никогда бы не сделали.
Бой барабанов все нарастал, доходя до крайней точки исступления. Послышался рев быка, которого подвели к поляне, надев на его толстую шею венок из цветов. Он тоже был опоен и потому не брыкался.
Батист поднялся, крепко сжимая в руке мачете. Он был высоким и крепким мужчиной и уже делал это во время ритуалов, проводимых Макандалем. Он ловко спрыгнул с помоста и подошел к животному. По его приказу бык заранее был хорошо вымыт и намазан духами, некогда украденными у хозяев плантации. Бык повернул к Батисту рогатую голову и посмотрел на него выпученными глазами с расширенными зрачками. Батист похлопал его по холке, бык тихо и мирно замычал.
Батист повернулся к участникам церемонии и потряс поднятым вверх мачете.
– Время ритуала настало! Мы сделаем подношения лоа и призовем их снизойти к нам и сказать, что нужно делать братству, чтобы двигаться вперед!
Слова жгли губы. Макандаль. Вот уже двадцать лет – с тринадцати до тридцати трех – Батист сражался за свободу бок о бок с Агатом. Их Наставник передал им, восхищенно ловившим каждое слово, свое понимание Кредо ассасина, не разбавленное нелепыми идеалами жалости и сострадания. В них слабость, а не сила. Истинно невинных нет, каждый человек либо с тобой, либо против тебя.
В каком-то смысле каждый человек либо ассасин, либо тамплиер.
Хозяин, который не бьет раба, остается хозяином – рабовладельцем. Даже те, кто не имеет рабов, по закону могут их купить. Поэтому все они виновны. Они служат тамплиерам, даже если не слышали об их существовании. Этим людям нет места в мире Макандаля и в мире Батиста.
Поэтому Батист и те, кто сейчас остановил пляску и повернулся к нему лицом, несколько дней назад попытались отравить колонистов, с которыми они вынуждены делить этот остров.
Но они потерпели поражение, и их вождь заплатил за это очень высокую цену.
– Франсуа Макандаль был нашим Наставником. Нашим братом. Он вдохновлял нас и своим примером вел вперед. И он умер, но нас не предал. Умер в страшных муках, его тело пожрал огонь!
Толпа взорвалась воплями. Все они были пьяны и одурманены снадобьями, их переполняла злость, но они слушали Батиста. И это хорошо. В этом и заключался план Батиста, они сделают даже больше.
– В это время горя и ярости, – продолжал он, – один из нас, кто был моим братом, и вашим тоже, покинул нас. Он не был убит в сражении и не сгорел заживо на костре. Он просто ушел. Покинул нас! Агат сбежал, как жалкий трус, вместо того чтобы продолжать дело Макандаля!
И снова толпа взревела. О да, они кипели от ярости. Почти такой же сильной, как ярость самого Батиста.
– Но я здесь, ваш унган[23], и я призываю лоа, чтобы они даровали нам свою мудрость. Я не оставил вас! И никогда не оставлю!
Он занес руку с мачете. Стальное лезвие сверкнуло в отблесках костра, и Батист резко опустил руку, вложив всю свою силу в быстрый и точный удар.
Кровь ударила фонтаном из горла жертвенного животного. Бык не успел издать ни звука. Земля покраснела и размякла, впитав жизненную силу быка, и животное быстро испустило дух. «Возможно, даже быстрее, чем на скотобойнях, – подумал Батист, – и наверняка с меньшими мучениями, благодаря снадобьям».
Он вытер мачете о бычий бок, опустил пальцы в горячую кровь и провел ими по лицу. Батист приглашающим жестом поднял руки, и люди Макандаля бросились обмазывать себя кровью, оставляя на теле отметины смерти, так поразившей их сердца.
Потом тушу быка зажарят на центральном костре, и мачете будут отрезать куски сочного вкусного мяса. Живые продолжат жить через смерть.
Но сначала Батист должен осуществить задуманный план.
Убедившись, что все измазали себя жертвенной кровью, Батист провозгласил:
– Я выпью зелье и попрошу лоа прийти ко мне. И они придут, как приходили раньше.
Разумеется, никакие духи не явятся Батисту, как они не являлись Макандалю, но каждый раз они видели занятные галлюцинации. Приготовленное зелье в больших дозировках приводило к смерти, в малых же действовало возбуждающе, но было безопасно.
Батист за долгое время стал настоящим мастером и точно знал, в каких дозировках и для чего использовать это зелье.
Он растер в пальцах несколько листочков особой травы, вдыхая свежий и острый аромат, который смешивался с запахом жертвенной крови, затем словно из воздуха извлек маленький флакончик с ядом. По толпе пробежал ропот. Батист сдержал улыбку. Его ловкие руки исполняли много искусных трюков.
Он поднял флакон над головой.
– Этой ночью, когда гибель Наставника еще свежа в нашей памяти, я посвящаю смерть этого могучего быка лоа геде![24] Кто придет, чтобы через меня явить вам свою мудрость? Кто расскажет, что делать людям Макандаля?
С этими словами он залпом выпил горькое содержимое флакона.
Сердце не успело сделать и трех ударов, как мир вокруг Батиста начал меняться. Цвета расплывались и мерцали, бой барабанов сотрясал воздух, хотя никто не стучал в них, и этот звук смешался с то ли мучительным, то ли восторженным криком. Шум нарастал, делаясь нестерпимым. Батист застонал и закрыл уши руками.
Наконец он понял, откуда шел этот ужасный звук – из его собственного сердца. Сердце лихорадочно колотилось и с ревом рвалось из груди.
Наконец оно вырвалось, раздирая плоть, и упало на землю ему под ноги – красное, пульсирующее, дымящееся от горячей крови. Пораженный ужасом, Батист посмотрел на дыру в груди.
«Это все яд. Я выпил слишком много яду. Теперь я умру».
Батиста охватил страх. Осознавая, что это лишь иллюзия, он все же протянул руку и поднял еще бьющееся сердце. Оно, словно рыба, выскользнуло из его окровавленных пальцев и запрыгало по земле, убегая от него.
«Такого со мной еще никогда не было. Видения…»
– Потому что это не видение, – раздался спокойный голос, полный той иронии, которую в равной степени можно было посчитать как жестокой, так и добродушной.
Подняв глаза, Батист увидел смеющийся скелет.
И закричал.
Он протер глаза, но, даже когда его зрение прояснилось, призрак никуда не исчез. Скелет начал меняться, оброс плотью, облачился в подобающие одежды и теперь походил на богатого плантатора – если бы у плантатора могли быть черная кожа и череп вместо головы.
– Барон Самеди, – выдохнул Батист.
– Ты призывал лоа, мой друг? – елейным голосом спросил Барон. – Нужно быть осторожней, когда приглашаешь кого-то на пир.
В магии вуду лоа – духи-посредники между людьми и Бонди, верховным божеством. Геде были духами смерти, и главенствовал над ними Барон Самеди, повелитель кладбищ. Дух подошел к дрожащему, упавшему на колени Батисту и протянул к нему руку.
– Думаю, ты будешь лучше выглядеть с моим лицом, нежели вымазанным бычьей кровью, – сказал дух. – Отныне ты будешь носить его, да?
Батист окровавленными руками потрогал свое лицо.
Никакой теплой плоти… только сухие кости.
Череп смотрел на него и ухмылялся.
Батист закрыл глаза и принялся их ожесточенно тереть, и взвыл, когда его пальцы попали в пустые глазницы. Лицо… Барон Самеди забрал его лицо…
«Не будь ребенком, Батист! Ты ведь все отлично понимаешь! Ты сам сделал этот яд. Это всего лишь галлюцинация! Открой глаза!»
Он открыл.
Барон Самеди все еще был здесь и ухмылялся, ухмылялся.
А рядом с ним стоял Макандаль.
Наставник выглядел так же, как и при жизни, – высокий, мускулистый и сильный, с гордо поднятой головой, лет на десять старше Батиста. Как и при жизни, у него отсутствовала одна рука.
– Макандаль, – выдохнул Батист, и из его глаз брызнули слезы – слезы облегчения, радости и удивления. По-прежнему стоя на коленях на политой кровью земле, он потянулся рукой к Наставнику и схватил его за край одежды. Его пальцы коснулись чего-то мягкого – но не ткани – и прошли насквозь.
Батист отпрянул, потрясенно глядя на свою руку, испачканную сажей.
– Я умер, сожженный теми, кто должен был погибнуть от моей руки, – сказал Макандаль. Это был его голос, и губы его шевелились, но слова, казалось, плавали в воздухе, кружась, как дым, над головой Батиста, проникая ему в уши, рот, ноздри…
«Я вдыхаю его пепел», – подумал Батист.
Желудок скрутило спазмом, и его начало рвать.
Изо рта волнообразными движениями выползала змея, толщиной с руку, черная, блестящая от покрывавшей ее слюны. Когда Батист наконец выплюнул хвост змеи, она поползла к призраку Макандаля. Наставник наклонился, поднял змею и повесил ее себе на шею. Змея, выпуская раздвоенный язык, маленькими глазками смотрела на Батиста.
– Змея – символ мудрости, а не предвестник несчастья, – сказал Барон Самеди. – Она знает, когда приходит время сбрасывать старую кожу, чтобы стать больше и сильнее. Ты готов сбросить свою старую кожу, Батист?
– Нет! – выкрикнул Батист, понимая, что его протест не имеет никакого значения.
Барон Самеди отступил назад и передал свою шляпу Макандалю, обнажая череп, лишенный волос, как тело было лишено плоти.
– Ты призвал нас, Батист, – сказал Макандаль. – Ты сказал людям, что никогда не оставишь их. Сейчас, когда я умер, им нужен вождь.
– Я… я буду им вождем, Макандаль, клянусь, – запинаясь, пробормотал Батист. – Я не сбегу, какое бы дело ты ни поручил мне. Я не Агат.
– Верно, ты не Агат, – ответил Макандаль. – Но не ты поведешь их за собой. Это сделаю я.
– Но ведь ты…
Макандаль начал растворяться, превращаясь в дым, змея растворилась вместе с ним. Дым повис туманом, затем вытянулся струйками и поплыл в сторону Батиста.
Вдруг Батист понял, что сейчас произойдет, и попытался подняться на ноги. Но Барон Самеди возник, словно из ниоткуда, у него за спиной. Его сильные руки – из плоти, а не из кости, но леденящие могильным холодом – схватили Батиста за плечи, так что он не мог пошевелиться. Тонкие струйки дыма потекли к его ушам и ноздрям, ища возможность проникнуть внутрь. Батист стиснул зубы, но Барон Самеди неодобрительно прищелкнул языком.
– Ай-ай-ай, – сказал он и постучал набалдашником трости в виде черепа по плотно сжатым губам Батиста.
Рот Батиста открылся, и струйки дыма потянулись внутрь.
И Батист стал одновременно и самим собой, и… Макандалем.
«Осталось выполнить еще три задания, и тогда мы вместе поведем людей за собой».
Батист посмотрел на мачете, лежавший рядом с его все еще пульсирующим сердцем. Со странной отстраненностью он понял, что сердце ему не нужно. Без него проще – никаких забот. Никаких чувств – ни любви, ни надежды на ближнего. Только свои желания и потребности имеют значение. И он оставил сердце лежать на земле.
Но поднял мачете.
Поднял медленно, правой рукой, а левую вытянул вперед. Что-то внутри него кричало и требовало не делать этого, уверяло, что он и сам по себе может быть вождем. Но глубинная его сущность – его собственная, а не Макандаль и не Барон Самеди – хотела это сделать.
И зелье поможет перенести боль.
Батист поднял мачете, набрал в грудь воздуху и одним ударом отсек себе левую руку выше локтя.
Кровь рекой лилась из раны, но он чувствовал, что все сделал правильно. Боли не было. Отрубленная рука упала на землю и превратилась в змею, которая поползла к духу с головой скелета.
В голове Батиста послышался шепот Макандаля: «Очень хорошо. Теперь ты похож на меня. Ты больше не Батист. Ты будешь Франсуа Макандалем. Все видели твой поступок. Они знают, что я тебя направляю, как человек направляет своего коня. Обычно лоа, сделав свое дело, удаляются».
– Я не уйду.
Не торопясь, Батист снял с себя пояс и без посторонней помощи перетянул руку, чтобы не умереть от потери крови. В отличие от Барона Самеди, он оставался живым.
Барон Самеди одобрительно кивнул:
– Хорошо. Отныне он будет навечно с тобой. Я тоже буду с тобой. – Он постучал тростью по своему черепу. – Носи мое лицо, Макандаль.
Батист кивнул. Он все понял.
И он был согласен.
С этой ночи пойдут слухи. «Макандаль жив, – будут шептаться люди. – Он избежал смерти на костре. Ночью он вернулся, он полон ненависти и жажды мести».
С этой ночи Батиста больше никто не увидит. Он, естественно, будет жить, но звать его будут Макандалем, и его лицо будет покрыто белой краской, резко выделяясь на фоне черной кожи, – ухмыляющийся череп Барона Самеди.
Лин слушала доктора Софию Риккин, когда та терпеливо в третий раз объясняла, почему Лин должна отправиться в «Анимус» добровольно. Лин стояла, сложив на груди руки, и молча смотрела на нее.
– Я знаю: то, что случилось с тобой в прошлый раз… вызвало травматический стресс, – сказала София. Ее голубые глаза смотрели доброжелательно, но отстраненно. В их глубине было сочувствие, но не сострадание.
– Вы ничего не знаете, – ответила Лин.
«Травматический стресс» – совершенно не подходящий, безжизненный медицинский термин для того, что предок Лин – наложница императора, ассасин по имени Шао Цзюнь – вынуждена была пережить пятьсот лет назад и что вынуждена была увидеть и пережить сама Лин во время регрессии.
Пять лет. Шао Цзюнь было всего пять лет, когда Чжу Хоучжао, ставший императором под тронным именем Чжэндэ, приказал казнить евнуха Лю Цзиня, обвиненного в заговоре против императора. Лю Цзинь возглавлял могущественную клику под названием «Восемь тигров», состоявшую из дворцовых евнухов. Но они предали Лю Цзиня точно так же, как он предал своего императора.
За такое страшное преступление, как государственная измена, Чжэндэ подверг евнуха не менее страшной казни – «смерти от тысячи надрезов».
На самом деле надрезов сделали более трех тысяч, и к концу экзекуции они покрывали все тело. Изуверская пытка продолжалась в течение трех дней. К счастью для Лю Цзиня, он умер на второй день после нанесения трехсот или четырехсот надрезов. Зеваки, наблюдавшие за казнью, могли за бесценок купить кусочек его плоти и съесть, запивая рисовым вином.
Лин долго не могла избавиться от этой жуткой картины. Встревоженное лицо Софии Риккин, склонившейся над ней, когда она билась в истерике на каменном полу зала «Анимуса», неразрывно связалось в памяти Лин с пережитым ужасом. И даже сейчас, глядя на нее, Лин испытывала приступы тошноты.
– Надеюсь, ты понимаешь – мы теряем время, а между тем и ты, и мы могли бы получить много интересной информации.
– Очень вдохновляет.
– По отчетам, состояние твоего здоровья хорошее, – дружелюбно сказала София Риккин. – И мне бы хотелось, чтобы ты продолжила работу. Мы тщательно изучили результаты последней регрессии, и я уверена, что в этот раз мы найдем те воспоминания, которые дадут нам то, что мы ищем, и для тебя эта регрессия не будет такой… – София замолчала, подбирая слово, и в момент проблеска искренности выпалила: – Ужасающей.
Лин молчала. На данный момент ее тюремщики – иначе она их не называла – знали о Шао Цзюнь значительно больше, чем она. И менее всего на свете Лин хотела возвращаться в тело бедной девочки, которая была наложницей самого жалкого бездельника и гуляки за всю историю Китая.
Нет, не совсем так.
Более всего на свете Лин хотела сохранить рассудок. И она знала, что они засунут ее в адскую машину в любом случае, хочет она того или нет, будут ли воспоминания такими же ужасающими или нет.
София Риккин хочет верить, что она приглашает Лин повторно войти в «Анимус», но они обе понимают, что это не приглашение. Она приказывает Лин.
И Лин могла лишь выбрать, как она туда отправится – добровольно или принудительно.
После долгой паузы Лин сказала:
– Хорошо, я пойду.
В Пекин пришло лето, но императорский двор еще не переехал в летний дворец.
Дрожащий тусклый свет фонарей освещал спящих женщин – среди них не было ни одной старше тридцати лет, – беспокойно ворочающихся в ночной духоте. Резной потолок огромного зала, самого большого из девяти во Дворце Небесной чистоты, который раскинулся на площади в тысячу четыреста квадратных ярдов, терялся в темноте. Но свет тускло мерцал на сусальном золоте, покрывавшем нарисованных драконов, и на ручках запертых резных дверей.
Двенадцатилетняя Шао Цзюнь открыла массивную дверь и бесшумно заскользила по черному мраморному полу. Это был самый большой из трех дворцов, находившихся во внутреннем дворе Запретного города, он служил резиденцией императору Чжэндэ, императрице и любимым наложницам императора.
Здесь и родилась Шао Цзюнь – от такой же наложницы, не пережившей мучений. Если девочка и могла назвать какое-то место своим домом, то именно этот дворец с великолепным резным потолком, большими удобными кроватями и тихо журчавшими голосами женщин, которые в соответствии с их статусом обучались изящным искусствам: танцам, игре на музыкальных инструментах, вышивке, а также соблазнительной походке, грациозным движениям и призывному смеху.
Шао Цзюнь всему этому тоже научилась. Но уже в раннем детстве у нее открылись необыкновенные способности к танцам и акробатике, которые и привлекли внимание молодого императора Чжэндэ, быстро нашедшего им применение: шпионить за его врагами и устраивать забавные каверзы его друзьям.
Осторожно забираясь в постель, Шао Цзюнь старалась не разбудить свою подругу Чжан и еще двух девочек, с которыми они делили постель. Но ей это не удалось. Чжан сонно пробормотала:
– Однажды ты ляжешь в постель вместе с нами – и мы умрем от удивления.
Шао Цзюнь тихо засмеялась:
– Не думаю, что это когда-нибудь случится.
Чжан сладко зевнула, подвинулась, освобождая место, и положила голову подружке на плечо. Цзюнь улыбнулась в темноте.
Еще в трехлетнем возрасте отмеченная Чжэндэ за свои акробатические таланты и приставленная им к делу, она всегда чувствовала враждебность – скрытую и явную – со стороны других наложниц. Она достаточно быстро возвысилась при дворе, несмотря на свое сравнительно низкое происхождение, в то время как многим из сотен наложниц в трех гаремах Чжэндэ только издалека удавалось увидеть Сына Неба.
Поэтому, когда год назад в гареме появилась Чжан, дочь дворцового стражника, образец женской красоты – с маленькими от постоянного бинтования ступнями и грудью, бледной кожей, большими красивыми глазами и скромным поведением, – Цзюнь решила, что будет относиться к ней так же плохо, как и остальные наложницы.
Однако, как только Чжан услышала о Шао Цзюнь, она тут же начала искать ее дружбы. Имея богатый опыт любимой шпионки императора, Шао Цзюнь всегда помнила о притворстве и лживости всех обитателей дворца, включая наложниц. И первое время она была осторожна и держала рот на замке.
Похоже, Чжан ее понимала и ни на чем не настаивала. Но потом случилось нечто совершенно неожиданное. Все наложницы боролись за внимание императора, что сулило – без преувеличения – либо роскошную и комфортную жизнь, либо жестокую и мучительную смерть. А Чжан как будто не стремилась участвовать в этой борьбе. И однажды ее слова поразили Шао Цзюнь до глубины души.
– Никто не умеет так танцевать, как ты, Шао Цзюнь! – восхищенно воскликнула Чжан после того, как Цзюнь превзошла ее в танце с лентами. – Я просто любовалась тобой, как и все остальные зрители.
– Но ты, Чжан, такая красивая!
Цзюнь жестом показала на свои ноги и грудь, которые никогда не бинтовали. Чжэндэ запретил это делать. «Ты слишком хорошо умеешь прятаться и подкрадываться», – сказал император. А без бинтования ни один мужчина даже не посмотрит в ее сторону.
– Чжан, я никогда не смогу быть такой, как ты!
Чжан рассмеялась.
– Твои танцы и моя улыбка подобны кролику и бабочке, – сказала она, назвав двух самых почитаемых существ в Китае.
Их высоко ценили, но никогда не ставили одного выше другого. Они были просто разные.
«Она понимает», – подумала Шао Цзюнь и поспешно отвернулась, чтобы никто не увидел ее слез радости.
С тех пор они стали как родные сестры, и сейчас Чжан, пристроившись у нее на плече, как всегда, сказала:
– Рассказывай.
Для Шао Цзюнь рассказывать истории было и удовольствием, и болью, потому что она знала, как знала и Чжан, что с подругой ничего похожего не случится. Бабочка жила в клетке, а кролик гулял на свободе.
Однажды Цзюнь попыталась показать Чжан свой мир. Это было несколько месяцев назад, ночью, до третьей стражи, когда солдаты в Барабанной башне били в тринадцать барабанов и будили двор императора для участия в ежедневной аудиенции. Разумеется, наложниц это не касалось, просыпались евнухи, чиновники и их помощники – все они присутствовали на аудиенции с императором в четыре часа утра, и такие аудиенции повторялись еще дважды в течение дня.
Чжэндэ, разумеется, ненавидел аудиенции. Он предложил проводить одну аудиенцию вечером и завершать ее торжественным ужином. Но похоже, даже император не всегда может делать все, что пожелает. Его предложение вызвало решительные возражения.
Шао Цзюнь знала, что это самое подходящее время улизнуть из дворца незамеченными. Так они с Чжан и сделали. Многие евнухи спали на своих постах, других Цзюнь не составило труда отвлечь или обмануть. Они покинули Запретный город и оказались на улицах Пекина. Чжан была поражена ночным небом, усыпанным звездами, такого чуда она никогда не видела. Если наложницам и позволялось в вечернее время покинуть Запретный город, чтобы принять участие в празднике или по иным делам, свет фонарей всегда затмевал мерцание звезд.
Они торопливо шли по улицам. Цзюнь знала много тайных ходов, но Чжан слишком нервничала и не выказывала особого желания идти по ним, пыльным, оплетенным паутиной. Цзюнь настойчиво звала, обещала помочь ей, но Чжан покраснела и просто сказала:
– Мои ноги.
Цзюнь словно под дых ударили. Она совершенно забыла, зачем наложницам и женщинам высшего сословия бинтовали ноги: чтобы они никогда не могли сбежать с другим мужчиной.
С жалостью она посмотрела на свою подругу, и ее печаль отразилась в красивых глазах Чжан.
Они вернулись во дворец, и никогда больше Цзюнь не предлагала подруге погулять за стенами Запретного города. Но Чжан страстно желала вырваться из своей золотой клетки, если не в реальности, то при помощи приключений Шао Цзюнь, поэтому она и просила ее рассказывать истории.
Цзюнь прислушалась, две другие девочки в их постели крепко спали. Одна даже слегка похрапывала. И Цзюнь зашептала на ухо Чжан.
– Сегодня вечером, – начала Цзюнь, – я выступала в Бао Фан.
– Это там, где леопарды?
Название означало «Квартал леопардов». Чжэндэ приказал построить за пределами Запретного города здание, где содержались экзотические животные, устраивались акробатические и танцевальные представления. Вместе с тем это было идеальное место для подслушивания, но об этом Цзюнь предпочла умолчать, чтобы не подвергать Чжан опасности.
– Нет, сегодня вечером леопардов не было, – сказала Цзюнь. – Но были два льва и семь тигров.
Чжан засмеялась, но тут же закрыла рот рукой.
– И здесь тоже есть семь тигров, – сказала она.
Цзюнь было не до смеха. Самые влиятельные евнухи императора объединились в тайное сообщество, которое они назвали «Восемь тигров». И Чжан правильно заметила: сейчас их осталось семеро. Цзюнь принудили присутствовать на мучительной казни их предводителя – Лю Цзиня.
Чжан ничего этого не знала.
– Да, есть, – мимоходом согласилась Цзюнь и начала подробно рассказывать, какие сильные и красивые эти большие кошки, какая у них удивительная шкура: у львов – желтая, как золото, а у тигров – оранжевая с черными полосами, как страшно они рычали на людей и с каким восторгом и воодушевлением она танцевала на их клетках, куда могла упасть в любое мгновение.
– А что ты делала вчера вечером?
Прошлой ночью Чжан заснула, когда Цзюнь рассказывала ей о том, как Чжэндэ предавался своим любимым развлечениям.
– Но ты ведь уже слышала, – решила Цзюнь немного подразнить свою подругу.
Чжан в шутку хлопнула ее ладошкой:
– Но не все.
– Хорошо. Вчера император снова устроил базар, и на этот раз он изображал простолюдина из Нанкина. Ма Юнчэну он приказал нарядиться крестьянином, выращивающим грибы, Вэй Бин продавал шелк.
Императора Чжэндэ весьма забавляла игра, в которой влиятельные и облеченные властью люди перевоплощались в крестьян и торговцев, а он – в обычного покупателя. Однако, кроме самого императора, никому больше не импонировали их роли, и в особенности «Восьми тиграм».
– А кем был Гао Фэн?
– Он продавал улиток.
Чжан зарылась лицом в подушку, чтобы заглушить смех. Цзюнь тоже улыбнулась. Действительно, было забавно наблюдать, как высокомерные приближенные императора, скрипя зубами, разыгрывали «представление».
– А ты?
– Я? Я помогала готовить лапшу.
– Еще что-нибудь расскажи, – счастливо вздыхая, попросила Чжан и снова закрыла глаза. И Цзюнь тихо рассказывала о всяких глупостях, пока дыхание Чжан не сделалось тихим и ровным.
А Цзюнь не могла уснуть. Чжэндэ обмолвился о походе на север, чтобы положить конец набегам монголов под предводительством Даян-хана.
– Возможно, я отправлюсь туда тайно, – сказал он, и эта идея его крайне воодушевила. – Под другим именем… как сейчас на этом рынке! Как тебе нравится имя Жу Шоу?[25]
– Как будет угодно моему императору. Я уверена, это прекрасное имя! – поспешила ответить Шао Цзюнь.
Но Чжэндэ на этом не удовлетворился.
– Мне нужно, чтобы мой маленький котенок Шао Цзюнь побродил вокруг лагеря и послушал, а потом мне рассказал, – заявил Чжэндэ.
И хотя в глазах придворных необходимость отправиться за императором в военный поход ставила ее в более опасное положение по сравнению с наложницей Чжан, Шао Цзюнь не могла избавиться от ощущения, что для нее это благо. Цзюнь не была глупой, но ей была свойственна некоторая наивность, которую она за собой отказывалась признавать. Но, подобно кошке, с которой ее часто сравнивал император, она всегда приземлялась на четыре лапы.
«Восемь тигров» готовили заговор, наложницы плели интриги. Шао Цзюнь не хотелось во всем этом оставлять Чжан одну. Но у нее не было выбора. На этот раз.
Если Сын Неба желает, чтобы она последовала за ним в поход против монгольского хана, она обязана подчиниться.
Глядя на мирно спящую подругу, Шао Цзюнь чувствовала жгучее желание защитить ее.
«Я даю тебе клятву, Чжан, моя лучшая подруга, моя единственная подруга. Если я понадоблюсь тебе, я приду. Где бы я ни была, что бы я ни делала, я приду, чтобы защитить тебя. Ни угрозы, ни приказ императора не смогут меня остановить, если я тебе понадоблюсь.
Так будет всегда».
И Чжан улыбнулась во сне, словно она слышала клятву, которую Шао Цзюнь дала ей в своем сердце.