Натана дважды стошнило, пока он находился в своем блоке. Все его существо сопротивлялось возвращению в машину, в железные тиски руки. Он не хотел видеть незабываемо-прекрасное, немного печальное и вместе с тем непреклонное лицо Софии Риккин, перед тем как его в облике ничтожного ассасина Дункана Уолпола уносит в водоворот насилия и страстей.
Но еще меньше Натан хотел превратиться в одного из тех несчастных обитателей «комнаты беспредельной пустоты». И поэтому на этот раз он согласился отправиться в машину добровольно. София улыбнулась и сказала, что рада решению Натана по доброй воле войти в «Анимус», заверив, что потребуется всего несколько регрессий и на этом все закончится.
По лицу Натана текли слезы, когда он кивал головой в знак согласия.
«Я ненавижу его. Ненавижу Дункана Уолпола. Ненавижу, как он обращается с людьми, ненавижу его отвратительное высокомерие и жадность.
Я ненавижу его, потому что он слишком похож на меня.
Я хочу быть лучше».
Голова раскалывалась, словно внутри кто-то колотил молотом по наковальне. В этом не было ничего необычного. Так Дункан Уолпол чувствовал себя практически каждое утро. Он знал, что единственное спасение в том, чтобы вывалиться из постели – иногда в прямом смысле этого слова – и отправиться в кофейню Блейка. Кофе, густой и мутный напиток, недавно вошел в моду, и Уолпол любил повторять, что не знает, что с ним делать: выпить, обмакнуть в него перо и писать письмо или просто вылить в ночной горшок. Но несколько глотков горячего, бодрящего и уже вошедшего в привычку напитка делали голову ясной, и он целый день мог заниматься делами как Ост-Индской компании, так и ассасинов.
Лондон славился тремя тысячами питейных заведений, у каждого было свое лицо и своя клиентура, и не раз Дункан узнавал там нечто полезное для обеих организаций, на которые работал. Разделавшись с делами, он снова возвращался к выпивке и визитам в здешние бордели.
Иногда, что было весьма удобно, и горячительные напитки, и любовь подавали в одном месте. Ему нравились эль и шлюхи в таверне «Английская роза» в Ковент-Гардене. Там было и дополнительное развлечение, к которому Дункан испытывал пристрастие, – в отдельной комнате в подвале проводились петушиные бои. Конечно, не такие захватывающие, как травля привязанного быка собаками[18], но хоть какая-то кровавая забава, пока в одной руке держишь кружку эля, а другой рукой обнимаешь девку.
Стук в дверь вонзился в виски острыми иглами, и Дункан зашипел от боли.
– Пошел прочь! – заорал он и снова поморщился, оглушенный собственным голосом.
– Простите, сэр, вам сообщение, – сказал за дверью детский голос.
Дункан застонал, узнав голос. Он с трудом поднялся, моргая и щурясь от слишком яркого, несмотря на закрытые ставни, света. Он посидел на краю кровати, сообразив, что вернулся ночью в таком бессознательном состоянии, что забыл снять кюлоты. Из кучи монет на небольшом изящном столике он взял одну, приложил к разламывавшейся от боли голове, кое-как дошел до двери и открыл ее.
Джеффри, скорее всего, не догадывался, кем был и чем занимался его хозяин. И это его незнание сохраняло ему жизнь. Все, что следовало знать мальчишке, – это то, что ему хорошо платят и требуют за эту плату самую малость – доставлять сообщения и пакеты.
Джеффри был восьмилетним парнишкой с сияющими голубыми глазами и белокурыми локонами. Именно такими принято изображать ангелочков на живописных полотнах и фресках. В больной голове Дункана вяло ворочалась мысль: понимает ли Джеффри, что ассасины так много платят ему потому, что желают уберечь его от общения с другими мужчинами, безбожно падкими на такую ангельскую внешность?
«Не позволяй клинку поразить невиновного» – одно из правил Кредо ассасина. И уж коли такое правило существовало, Дункан его соблюдал. Хотя он уже не был таким идеалистом, как десять лет назад, когда присоединился к братству, но, глядя на мальчика, был рад существованию такого правила. Дети не заслуживают той жестокости, с какой Лондон – и вообще весь мир – иногда с ними обращается.
– Простите, сэр, что разбудил вас, но вам передали сообщение и сказали, что оно очень важное.
«Рэндоллу важно знать все, даже в какое время один из его ассасинов справляет малую нужду», – подумал Дункан, но вслух ничего не сказал. Для этого требовались силы, а их у него в данный момент не было, поэтому он просто кивнул, привалился к дверному косяку и махнул мальчишке рукой, чтобы тот продолжал.
– Он сказал, что вы должны пообедать с ним в час дня и на обед будет говядина, – сказал мальчик и добавил с очевидной неохотой: – И вы… вы должны быть трезвым. – Увидев, как перекосилось лицо Уолпола, мальчик поспешил сменить тон: – Если вам будет угодно, сэр.
Дункан раздраженно хмыкнул. Как и сам Рэндолл, сообщение было ясным и конкретным.
– Я не думаю, что он сказал последние слова, не так ли?
– Ну… да, сэр, он не говорил: «если вам будет угодно».
– Молодец. Лгать не надо. По крайней мере, мне. Договорились?
Дункан кинул мальчишке монету и хотел было закрыть дверь.
– Простите, сэр, но мне велено получить от вас ответ.
Дункан красноречиво выругался.
– Мне так ему и сказать, сэр?
«Было бы неплохо», – подумал Дункан.
– Не стоит. Скажи, что я приду.
– Да, сэр. Спасибо, сэр!
И мальчишка пустился вниз по лестнице.
Дункан стоял, все так же прислонившись к дверному косяку. Его съемная квартира на Тоттнем-Корт-роуд была небольшой, но изысканно убранной. Хотя он редко бывал здесь – по крайней мере, в сознательном состоянии. Но в каком состоянии ни оценивай, все равно обстановка была не из дешевых. Дункан с трудом дотащился до стола и взял карманные часы, подаренные ему на совершеннолетие троюродным братом, Робертом Уолполом. Они с братом никогда не были особенно близки, но часы Дункану нравились.
В первой половине дня у него не было никаких дел в штаб-квартире Ост-Индской компании. Сейчас было только семнадцать минут одиннадцатого.
До встречи с Наставником ассасинов еще была масса времени, чтобы принять горячую ванну и зайти в кофейню.
«На обед будет говядина» означало, что встреча состоится на Флит-стрит у заведения «Рог», где миссис Сэлмон выставляла восковые фигуры. Аттракцион пользовался невероятной популярностью. За полпенса можно было постоять рядом с королевскими особами – начиная от Карла I на эшафоте и заканчивая Боудиккой, королевой воинов, – увидеть такую жуткую сцену, как ханаанские женщины, приносящие своих детей в жертву Молоху, или попасть в турецкий гарем. У входа посетителей встречала вполне реалистичная восковая фигура ребенка-калеки. Дункан, ухмыляясь, рассматривал ее, когда почувствовал за спиной присутствие Наставника, затем услышал знакомый голос – холодный и резкий:
– Ты опоздал.
– Черт тебя подери, но я же пришел, – ответил Уолпол, поворачиваясь к Наставнику. – И я трезвый. А это что-нибудь да значит.
У Рэндолла были седые волосы и бледно-голубые глаза. Никто не мог точно сказать, обладал ли он чувством юмора, его губы всегда были вытянуты в тонкую ниточку. А сейчас он сжимал их так плотно, что они практически исчезли и появились лишь, когда Рэндолл заговорил.
– С каждым разом все меньше и меньше, Дункан. И если снова так ко мне обратишься, это будет последний раз.
Дункан сделал несколько шагов в сторону, чтобы посторонние его не услышали, и ехидно спросил:
– Ты убьешь мастера-ассасина за излишнее красноречие?
– Нет, мастера не убью, – ответил Рэндолл. – А как насчет того, кто необязателен, ненадежен, дерзок и почти всегда пьян?
– Тем более пусть живет.
Рэндолл вздохнул и заложил руки за спину, глядя на оживленную улицу.
– Что с тобой случилось, парень? Тринадцать лет назад, когда мы впервые встретились, ты горел желанием изменить мир к лучшему. Ты ненавидел стремление тамплиеров утвердить свою исключительность и право контролировать всех и каждого. Ты верил в свободу.
Бледно-голубые глаза Рэндолла смотрели на Уолпола с печалью.
– Я и сейчас верю, – огрызнулся Дункан. – Но тринадцать лет – большой срок, и любой человек может измениться за это время. Братство ничем не отличается от армии. Ты, Рэндолл, говоришь о красивых и возвышенных вещах, но что на деле? Строгая иерархия, и каждый должен подчиняться вышестоящему.
– Все верно. – Только тот, кто, как Уолпол, давно знал Рэндолла, мог заметить, что он чем-то сильно встревожен. В такие моменты его голос делался особенно спокойным и четким. – Дункан, ты сильный, умный, хорошо подготовленный человек, каких немного. Ты прекрасно понимаешь, какую сложную борьбу мы ведем. Ты знаешь, что нам нужна согласованность в действиях. Я должен быть абсолютно уверен, что мои люди выполнят возложенную на них миссию и никакая пьяная драка в таверне не помешает им. Мы трудимся во тьме, дабы служить свету. Мы не ждем, что наши имена выбьют на настенном барельефе или поставят памятник в нашу честь. Пусть тамплиеры кичатся своими наградами, мы же отлично знаем, насколько ничтожна вся эта мишура.
Рэндолл снова вздохнул и покачал головой.
– Главное наше богатство – дело, которому мы служим, – уже более мягко продолжил он. – Наши имена ничего не значат. Важно только то, что останется после нас.
Ярость жаркой волной поднялась в Дункане, но он сумел подавить ее. Спокойно, взвешивая каждое слово, он сказал:
– Ты посылал за мной Джеффри и вызвал сюда только для того, чтобы читать мне нотации? Отчитывай восьмилетнего мальчишку, а не меня. Я… – Дункан сделал шаг вперед и с высоты своего роста посмотрел на Рэндолла сверху вниз, – не позволю разговаривать со мной в таком тоне. Я – мастер-ассасин.
– Да, ты – мастер-ассасин. А я – твой Наставник.
И это было предупреждение – самое настоящее. Их глаза встретились, и в голове Дункана мелькнула мысль: «А не осадить ли мне его прямо сейчас?»
Где бы Дуглас ни оказался, везде одно и то же. Так было и на флоте, так было и в высшем свете. Каждый должен знать свое место, и никого не интересует, на что он способен.
Даже ассасины, провозглашавшие свободу личности, на деле оказались лицемерами.
– Приношу свои извинения, Наставник, – сказал Дункан, прижимая руку к груди и склоняя голову. – Я здесь, и я трезвый. Зачем вы меня позвали?
Призвали. Самое подходящее слово. Как собачонку к ноге.
Казалось, холодный взгляд Наставника пронзал Дункана насквозь.
– У меня для тебя новое задание. Мы получили послание от А-Табая из Тулума. До него дошли слухи о том, что объявился новый Мудрец, и А-Табай обратился к нам и всем остальным с просьбой найти его.
«Нет, – встревожился Дункан, – не может быть, чтобы он говорил о том, о чем я подумал».
А-Табай – майянский ассасин, Наставник Карибского братства. Он был сыном ассасина и воспитывался братством, до сих пор все его отчеты и инструкции выглядели безупречно. Ранее Рэндолл говорил о необходимости укреплять связи с Карибским братством, поскольку чувствовал, что земли, удачно названные Новым Светом, и действительно новые, со временем могли стать сосредоточением власти тамплиеров. И потому ассасины должны держать их под контролем.
Но до Тулума не менее пяти тысяч миль, он находится где-то в джунглях, среди развалин, и там нет ни кофейных домов, ни таверн, ни шлюх. Дункан, как бывший морской офицер, хорошо знал, что если там и будет грог, то самый паршивый. И никакой славы и богатства. Если Рэндолл хочет, чтобы он туда отправился…
– Наше присутствие в Новом Свете пока недостаточно сильное, по крайней мере не такое, как нам бы хотелось. А-Табай поможет упрочить наше положение. И я хочу помочь ему в поисках Мудреца. А тебе будет полезно поучиться у него.
Дункан округлил глаза:
– Прости… я, должно быть, неправильно тебя понял. Ты говоришь, что мастер-ассасин должен отправиться на обучение к первобытному…
Движение руки Рэндолла было таким молниеносным, что Дункан даже не заметил его, лишний раз убедившись, что этот неказистый на вид человек заслуженно носил звание Наставника. Лицо Дункана вспыхнуло от стыда, смешанного с яростью, когда Рэндолл крепко схватил его за плечо, сильными пальцами впился в болевые точки, причиняя невыносимую боль, но не нанося увечий.
– Ты возьмешь на себя эту миссию и сделаешь все возможное, чтобы выполнить ее, – как всегда спокойно и непринужденно, сказал Наставник. – Если тамплиеры найдут этого Мудреца раньше нас, они получат в руки чудовищной силы оружие и повернут его не только против нас, но и против всего человечества. А-Табай владеет такими вещами, которым нам всем не мешало бы научиться… Надеюсь, ты у него научишься главному – контролировать свой буйный темперамент.
Мудрецом ассасины называли невероятно могущественного потомка Предтеч, создавших такие артефакты, как Яблоко Эдема, которые могли дать их владельцу – или целой организации – невероятную силу и власть.
Рэндолл был прав. Это было важное дело.
Но дополнительное условие, обязывающее Дункана чему-то поучиться, после полутора десятков лет, проведенных в братстве…
– В Ост-Индской компании меня ценят, – резко сказал Дункан. – Им не понравится, если я внезапно исчезну.
– Есть еще одна причина для твоего отбытия. Мы считаем, что ты привлек к себе ненужное внимание и тебе – нам! – угрожает опасность. Откажись от должности, заяви, что ищешь независимости и приключений. Они тебе поверят.
С этого момента Уолпол замер, весь внимание. Ост-Индская компания фактически владела монополией на торговлю специями, шелком, хлопком, чаем и прочими восточными товарами. Как и следовало ожидать, тамплиеры имели в этом предприятии свой интерес. В течение нескольких лет Дункан наблюдал за сотрудниками, пытаясь определить, кто из них тамплиер, а кто – нет. В итоге сформировался круг из нескольких человек. Но даже не заподозрил того, в ком Рэндолл опознал члена ненавистного ордена: Генри Спенсера, эсквайра, недавно вошедшего в совет директоров компании.
Дункан, разумеется, не был близко с ним знаком. Свой путь в компании он начал моряком и хотя поднялся по служебной лестнице, но все же недостаточно высоко, чтобы быть на короткой ноге с одним из директоров компании. Спенсер был полноватый и рыхлый, с розовыми щечками и маленьким красным ртом, который, казалось, навечно застыл в жизнерадостной улыбке. На вид совершенно безобидный человек. Дункан недоумевал, как Спенсер мог угадать в нем ассасина, и злился, что сам он даже представить не мог его членом ордена тамплиеров, отличавшимся властностью и высокомерием.
Рэндолл убедительно обосновал причины его отъезда, но Дункан отчетливо осознавал неприятный для себя факт: как бы долго он ни служил братству, он никогда не получит ни тех почестей, ни того богатства, которых, по его собственному мнению, заслуживал. И хотя Рэндолл сказал, что «всем» не мешало бы поучиться у майянского Наставника, однако отправлял на это обучение только одного Дункана.
В каком-то смысле это можно было расценивать как наказание.
А он не желает быть наказанным.
– Я не поеду.
– Конечно, не поедешь, – на удивление дружелюбно сказал Рэндолл. – Ты зол на меня. Чувствуешь себя обиженным. Мы уже не раз, Дункан, плясали с тобой подобный гавот. Но ты хороший человек, и я думаю, что ты все еще веришь в святые цели братства. – Тонкие губы Рэндолла скривились в улыбку, которой он редко одаривал собеседника. – Как ты думаешь, почему мы миримся с твоим характером так много лет? Потому что ты поменяешь свое решение и поедешь. Ты всегда так делаешь.
– Тебе повезло, старик, что вокруг много народу, – прошипел Дункан. – Иначе ты был бы уже мертв.
– Место встречи выбрано не случайно. Не обладая мудростью, никогда не станешь Наставником, – с оттенком сухой иронии произнес Рэндолл. – Остуди немного свою горячую голову, Дункан, потом мы продолжим этот разговор. Если ты посмотришь на свое новое задание спокойно и рассудительно, то увидишь, что перед тобой открываются грандиозные возможности.
– А ты увидишь мою задницу и можешь поцеловать ее, если захочешь, – рявкнул Дункан через плечо и зашагал по улице, кипя от злости и страдая от уязвленной гордости.
Остаток дня он с мрачным видом толкался в штаб-квартире Ост-Индской компании, где, на его удачу, проходило еженедельное собрание совета директоров и толстяк Генри Спенсер, эсквайр, там присутствовал. Когда Спенсер покинул штаб-квартиру, Уолпол решил перейти в наступление.
Он следовал по улицам Лондона за каретой Спенсера, терпеливо ждал его у гостиницы, перед тем как тот отправился на ужин с остальными директорами. Затем последовал за ним дальше – по всей видимости, к еще более респектабельной таверне, где Спенсер намеревался завершить вечер.
Уолпол притворился, что удивлен встречей со Спенсером, сидевшим в одиночестве, попыхивая глиняной трубкой с длинным тонким чубуком и читая один из памфлетов, которые, казалось, сотнями были разбросаны по всему городу.
– Генри Спенсер, эсквайр, если не ошибаюсь? – Дункан поклонился, когда Спенсер поднял голову и посмотрел на него. – Дункан Уолпол, к вашим услугам. Я имею честь работать в вашей замечательной компании.
– О да! – воскликнул Спенсер, и его розовощекое лицо засияло радостной улыбкой, словно он увидел самого дорогого ему человека. – О вас много говорят, мистер Уолпол. Да вы присаживайтесь, присаживайтесь. Желаете хереса?
Не дожидаясь ответа, он взглядом подозвал одну из служанок, девушка принесла второй бокал и, залившись очаровательным румянцем, поставила его перед Дунканом.
Уолпол пожалел, что сегодня вечером «все тяжкие» придется отложить, но взял девушку себе на заметку.
– Какие тут красотки, – сказал он. – Жаль, что они не включены в меню.
– О, я думаю, для настоящего мужчины все позволено, – сказал Спенсер и, прежде чем сделать следующую затяжку, внимательно посмотрел на Дункана.
И вдруг совершенно безобидный человек исчез.
«Ничто не истинно – все дозволено».
Одна из заповедей Кредо ассасина.
Уолпол не подал виду, что все понял, но сердце учащенно забилось. Рэндолл оказался прав. Его вычислили.
Дункан никогда не отрицал, что он часто горячится и не выносит строгой дисциплины. Но иногда он мог быть совершенно хладнокровным, словно его горячую голову окунули в ледяную купель. И это делало его еще более опасным.
Именно такое хладнокровие овладело им сейчас. Он приветливо улыбнулся Спенсеру.
– Тоже неплохо, правда? Я не стану настаивать, если вы возражаете.
– Конечно же нет, – ответил Спенсер. – Мы с вами джентльмены и служим в лучшей английской компании. Уверен, что мы оба можем себе позволить небольшие грешки, которые сохраним в тайне до конца наших дней.
«О, как вы правы!»
– В таком случае позволю себе порекомендовать «Английскую розу». Спросите там Джесамину.
Они непринужденно говорили о ценах на шелк и чай, порассуждали о том, станет ли чай таким же популярным, как кофе.
– Вполне возможно, – предположил Спенсер. – Хотя склонен надеяться, что кофе останется напитком джентльменов. Пусть простолюдины продолжают пить свое гнусное пойло.
Забавно, но эти случайно брошенные слова определили судьбу Генри Спенсера. Дункан принял решение.
Сегодня ночью Спенсер умрет.
Уолпол тянул время, занимая себя игрой в карты и поддерживая пыл горячительными напитками. Он ждал, когда Спенсер соберется уходить. Не отрываясь от игры, он услышал, как тот отказался от кареты, сославшись на то, что живет рядом и с удовольствием пройдется пешком, благо вечер выдался хорошим.
Дункан дал ему уйти вперед, чтобы сукин сын ничего не заподозрил; закончил игру, рассчитался и последовал за ним.
И хотя прошло уже десять лет с тех пор, как первые фонари кругового освещения, запатентованные Майклом Коулом, появились у входа в кофейню «Сент-Джеймс», они не получили широкого распространения, и улицы Лондона по-прежнему оставались погруженными в темноту. Но тусклого лунного света Дункану было достаточно, чтобы различить, как Спенсер, с фонарем в руке, тяжело катит свое округлое тело. Какое-то время Дункан шел за ним по улице, затем нырнул в переулок, легко забрался на каменную стену одной из многочисленных таверн, оттуда так же легко запрыгнул на сланцевую крышу и продолжил преследование.
Его жертва двигалась в бледно-красном ореоле света, и Дункан усмехнулся. Почему он не сделал этого раньше? Это не представляло ни малейшего труда. Он бежал по крышам, перепрыгивая с одной на другую, огибая дымящие трубы таверн, игорных домов, борделей.
И вдруг он остановился.
Слишком легко, черт возьми!
А не ловушка ли это?! На секунду он задумался. А не бросить ли ему этого толстяка, целеустремленно, в полном одиночестве пыхтящего по улице? Может быть, лучше вернуться к Рэндоллу и принять его предложение? Вдруг это окажется не самой плохой затеей?
Нет, это будет ужасно. Долго, трудно и скучно плыть через океан, для того чтобы жить в разрушенных храмах, затерянных в джунглях, и тренироваться с утра до ночи, изо дня в день.
Нет. Он не вернется к Рэндоллу, как провинившаяся собака с поджатым хвостом. Помрачнев, Дункан продолжил преследование.
Спенсер повернул за угол и исчез в узком проходе между домами. Если толстяк решил расстегнуть штанишки и облегчиться, то это крайне опасно для его кошелька.
А значит, это действительно ловушка. Только Дункан не мог понять, как толстяк собирается с ним расправиться в одиночку. С другой стороны, если известно, что это ловушка, она перестает быть таковой. «Чему быть, того не миновать», – подумал Дункан, движением запястий обнажил скрытые клинки и спрыгнул вниз.
Обычно в таких ситуациях Дункан одним движением перерезал жертве горло. Но не в этот раз, тем более что Генри Спенсер, эсквайр, стоял в застегнутых штанах и выжидал, не пытаясь сбежать от спрыгнувшего с крыши ассасина.
Такая самоуверенность впечатляла, и Дункан, приземлившись прямо на толстого тамплиера, только прижал клинок к его горлу.
– Ты знал, что я последую за тобой? – спросил он.
– Очень на это надеялся, – ответил Спенсер.
Дункан удивился. Не убирая клинок от горла толстяка, он огляделся по сторонам. Они были совершенно одни. Заинтригованный, Дункан спросил:
– Ты не производишь впечатления человека, готового умереть.
– Разумеется, нет.
– И все же, тамплиер, я тебя убью.
Спенсер улыбнулся:
– Думаю, что не убьешь. Ты умный парень, Уолпол. И у меня для тебя есть предложение, которое может тебя заинтересовать.
– Ну нет, я не опущу клинок, – рассмеялся Уолпол. – Говори, пока я не перерезал тебе горло.
– Это, конечно, не очень удобно, но если тебе так угодно. В той таверне я был не единственный тамплиер. Мы знаем, что ты ассасин. Давно знаем. И ты можешь убить меня сейчас, но и сам далеко не уйдешь.
– Сюда, прыгая по крышам, бегут тамплиеры?
– Нет, но у нас глаза повсюду. И ты больше никогда не осмелишься сунуть нос в компанию. Она для тебя навсегда закрыта.
Дункан нахмурился:
– Ну, продолжай.
– Мы давно за тобой наблюдаем. Я не знаю, как к тебе относятся в братстве, но я знаю, что тебя обошли по служебной лестнице в компании. И если бы ты был абсолютно доволен своим положением в братстве, ты бы убил меня без колебаний, не гадая, заманиваю я тебя в ловушку или нет.
В этом проклятый толстяк был прав.
Дункан принял решение. Он убрал клинок, выпрямился и подал руку Спенсеру, помогая ему подняться. Рука тамплиера была мягкой и влажной, но хваткой он обладал твердой.
«Я легко с ним расправлюсь, если мне не понравится его предложение», – заключил про себя Дункан, а вслух сказал:
– Предлагаешь мне… должность?
– В Ост-Индской компании? Нет. Ты стоишь большего и поднимешься значительно выше, если присоединишься к тамплиерам. Гордиться своей работой, жаждать признания и продвижения по карьерной лестнице – все это мы не считаем пороками.
Сказанное поразило Дункана. Он отчетливо осознал, что ассасины расценивали его амбиции именно как серьезный порок. И это открытие оказалось для него болезненным. Он какое-то время молчал. Спенсер тоже держал рот на замке, не собираясь давить на него.
Наконец Уолпол тихо сказал:
– Наставник Карибского братства сообщил, что ходят слухи о появлении Мудреца.
Спенсер оживился:
– О, эти сведения… чрезвычайно полезны нам.
Уолпол сделал второй шаг навстречу:
– И это только начало.
Дункан посмотрел на вывеску кофейного дома – золотой горшочек с кофе на красном фоне, а под ним две перекрещенные длинные глиняные трубки. Он посмотрел вглубь улицы: день выдался ясным, и лондонский Тауэр, который дал название этой мощеной улице, был хорошо виден.
Дункан пристально всматривался в волнистое стекло окна «Кофейного дома Ллойда». Рэндолл сидел там, как всегда в это время дня, и слушал новости, которые приносили сюда служащие судоходных компаний, моряки, купцы, торговавшие привезенным товаром.
Пару минут Уолпол стоял у входа в нерешительности. Голова болела, кофе хорошо бы ее излечил, но нужно было завершить то, что он начал прошлой ночью.
Пришло время вонзить в сердце Наставника скрытый клинок иной ковки, который он почувствует только тогда, когда будет слишком поздно. Но для этого Дункан Уолпол должен правильно сдать карты.
Рэндолл поднял голову, завидев вошедшего Дункана, его седая бровь удивленно дернулась.
– Доброе утро, Дункан, – сказал Рэндолл. – Ты, похоже, трезвый.
– Да, – подтвердил Дункан, – но я хочу кофе. Я обдумал то, что ты мне вчера сказал. И решил, что ты прав. Нельзя останавливаться на достигнутом. Нужно постоянно стремиться к совершенству. И если я могу чему-то научиться у А-Табая и помочь братству… я должен это сделать.
Что-то похожее на симпатию тронуло жесткое лицо Филлипа Рэндолла.
– Я догадываюсь, Дункан, как непросто тебе было справиться со своей гордыней, – почти добродушно сказал он.
Он жестом подозвал слугу, который принес еще одну чашку и наполнил ее дымящимся густым черным кофе.
Человек, предавший Кредо, с наслаждением взял в руку чашку и улыбнулся.
– С кофе жизнь становится легче.