Мягкие весенние сумерки окутали высокие башни замка Блайи.

С озера потянулись длинные ленты тумана. В саду, среди темной зелени, слабо светились белые розы и лилии.

Хозяин замка, принц Джауфре Рюдель, стоял у окна. Снизу, из сада, поднимался густой аромат ночных цветов. Дрожащие звезды казались серебряным песком, рассыпанным по небосклону.

– Жаль зажигать свечи, – промолвил принц Джауфре, вглядываясь в сумеречную глубину сада. – Исчезнет вся эта красота… И все же пора. Эй, зажгите свечи, внесите факелы!

Слуги засуетились. Яркий свет озарил богато убранный зал, сверкнул на мраморе колонн, на драгоценной утвари. Гости, сидящие за столом, еще молчали, зачарованные тишиной наступающей ночи.

Здесь собрались знаменитые трубадуры – певцы и поэты. Одни были одеты в атлас и бархат, у многих на груди сверкали золотые цепи с древним гербом их рода. Другие больше походили на нищих бродяг: суровые обветренные лица, видавшие непогоду плащи. Но слава каждого из них, как птица, не зная границ, перелетала из страны в страну.

– Клянусь, весна всего прекрасней в нашем Провансе! – воскликнул рыцарь Бертран Аламенон и звонко стукнул кубком по столу. – В замке Блайи она упоительно-хороша! Здесь сплелись воедино весна и поэзия, а значит, и любовь – владычица песен.

Послышались одобрительные возгласы. Паж поспешил наполнить кубок вином.

– Мои дорогие гости! – промолвил принц Джауфре. – Я собрал нынче на пиршество тех, кто всего ближе моему сердцу. Но тише, тише! Запел самый малый и самый великий трубадур – соловей. Как лелеет он каждый звук, как сплетает их в кружево!

Все примолкли. Только журчал ручей среди роз, а невидимый в темноте соловей рассыпа́л переливчатые трели.

Джауфре Рюдель заговорил снова:

– Знайте, друзья мои, завтра я отправляюсь в Крестовый поход. Со мной едут доблестный Маркабрюн и мой друг и соратник, рыцарь Бертран Аламенон. Наш пир прощальный. На одежды уже нашиты нагрудные кресты. Но здесь, за накрытыми столами, пусть звучат песни и беседы о весне и любви. Пускай звенят кубки, пенится вино.

– Для начала дозволь спросить тебя, принц, – сказал Маркабрюн, – избрал ли ты владычицу сердца – Прекрасную Даму, чтобы посвятить ей свои победы и заслужить благосклонную улыбку? Ты долго медлил…

– Я всегда хотел, чтобы в моей избраннице красота и высокие чувства слились воедино. В ранней юности меня постигли горькие разочарования. Я готов, говорил я себе, полюбить красавицу любой страны, белую, как лилия, или черноокую смуглянку. Лишь бы она была моей воплощенной мечтой. Долго искал я и наконец нашел ее – Прекрасную Даму, радость и любовь моего сердца.

– Кто же она? – хором вскричали гости.

– Прекрасная Мелисанда, принцесса дальнего Триполи.

– Так ты побывал в Триполи, за морем?

– Нет, я никогда не видел чудесной девы, никогда. Она – моя принцесса Мечта, моя принцесса Грёза. Все обольщения мира меркнут перед ней. Мечта не изменит, не поблекнет, но вечно будет моей путеводной звездой. Я даже не ищу встречи с принцессой Мелисандой. Но образ ее всегда передо мной.

– Нет, такая прихоть поэта не по мне! – усмехнулся Маркабрюн. – Я должен усладить свой взор красотой, тогда, быть может, полюблю. Но не с чужих слов.

– А я так славлю любовь-молнию, с первого взгляда! – воскликнул Бертран.

– Верно, верно, дяденька, – поддакнул шут, брякнув бубенцами. – Взглянешь еще разок – ан кривобока!

Все засмеялись. Вечерело. Джауфре Рюдель запел тихо-тихо, словно про себя:

– Не продолжаю… Эта песня слишком грустна для дружеского пира.

Тут встал один бродячий трубадур в изношенной рясе пилигрима[40].

– Дозвольте вам поведать, я посетил святые места[41] и много бродил по приморскому побережью во владениях крестоносцев. И в Антиохии побывал, и в Эдессе. Не миновал и Триполи. Видел не раз принцессу Мелисанду. Она царит там совсем юная, но разумная не по лета́м. Сердечна, добра, привечает странников. Щедрость принцессы беспримерна… Пел я для нее о дальней любви принца Джауфре Рюделя, о его заветной мечте, она же, внимая песням, перебирала струны лютни. И повелела записать стихи принца золочеными буквами.

– Неужели?! – просиял от радости Джауфре Рюдель.

– О, принцесса так чутко воспринимает песню и музыку! И речь ее, словно музыка, ласкает слух.

– Но какова она собой? – нетерпеливо воскликнул один из трубадуров.

– Поведай о ее красоте, как умеешь, – потребовали гости.

– Золотые кудри облаком вьются вокруг ее дивного лица, лазоревые очи сияют, как весеннее небо, а уста – пурпурные розы. Я не встречал девы прекрасней.

– Она – венец красоты, – возгласил другой странствующий певец.

– Погорели все ваши избранницы, дорогие гости! – захихикал шут. – Да мне-то что? Моя милашка так и останется милашкой. – И он опять зазвенел колокольчиками.

Красавица Клотильда посмотрела на принца и насмешливо улыбнулась.

– Чудесная сказка, не спорю. Но ведь это только сказка, мой принц! Не слаще ли тайное пожатие маленькой ручки и клятвы в вечной верности, скрепленные поцелуем на рассвете?

– О моя прелесть! – воскликнул Бертран Аламенон и рассмеялся. – Не эти ли самые слова ты говорила мне два года назад, когда я отправлялся в первый Крестовый поход?

Клотильда вспыхнула и обиженно отвернулась.

– Я подарил тебе тогда кольцо с бесценным алмазом. – Бертран, улыбаясь, взял Клотильду за руку. – Но что это? Я вижу еще одно кольцо – с великолепным изумрудом. Откуда оно?

– Вы не очень-то любезны, рыцарь! – нахмурилась Клотильда, вырывая руку.

– Разве ты не знал, дядюшка, что колечки размножаются, как кролики, на нежных ручках красавиц? – захихикал шут, бренча колокольчиками.

Он запел, кривляясь и нарочно путая мотив:

– Замолчи, шут, довольно! – прервал его Бертран Аламенон.

Долго еще пели и спорили трубадуры о любви. Каждый требовал первенства для своей Прекрасной Дамы.

Наконец все в замке стихло, но ненадолго. Занялась заря, и громко запели трубы. На дороге строились ряды крестоносцев. Развевались знамена с гербами, сверкали доспехи. Во главе каждого отряда – знатные рыцари. Впереди всех – принц Джауфре Рюдель, за ним его верный друг, Бертран Аламенон.

– В путь, друзья мои, соратники! – воззвал к воинам Джауфре Рюдель, привстав на стременах. – Настало время нам, воинам Прованса, показать нашу доблесть во имя благой цели. Первый крестовый поход принес много побед и славы, да будет столь же счастлив наш ратный труд. Вперед, и только вперед!

И шествие торжественно тронулось.

В толпе провожающих зарыдали женщины. Даже егоза шут размазывал слезы по щекам, громко всхлипывая. Но все заглушил хор добрых пожеланий.

В последний раз оглянулся принц Джауфре на зубчатые стены родного замка. И в тот же миг, как легкое дуновение, пронеслась перед ним его мечта, его дальняя любовь.

Воины скрылись из виду. И медленно, словно нехотя, затворились ворота.

Долог был путь. Истомленные, запыленные крестоносцы ехали рядами. Армия далеко растянулась по дороге. Вскоре дорога превратилась в еле заметную тропинку. Дальше еще трудней: путь преградили обломки упавшей скалы.

Спешились воины, взяли под уздцы усталых коней, осторожно повели их вверх между разбросанными камнями, все выше и выше. Кажется, гора упирается в небо.

Но вот – о радость! – впереди поляна, покрытая шелковистой травой, и ее пересекает прозрачный ручей. Лучше не найти места для привала!

Заслуженный отдых в пути. Лошади щиплют свежую траву.

Скоро затрещали костры, заманчиво запахло поджаренным на огне кабаньим мясом.

– Но все же идти нам вверх, – сказал Джауфре Рюдель. – Где-то должен быть перевал через эту гору. Поищу его.

Принц Джауфре свистнул своего коня и, миновав каменистые обломки, спустился к бурливой реке, зажатой между голыми скалами.

На другом берегу реки возвышалась неприступная гора, вся увитая сырыми туманами.

Сам не зная почему, словно впав в забытье, неотрывно смотрел принц Джауфре на скалистую гору.

Вдруг начали таять летучие туманы, и на вершине горы открылся чудесный замок, весь из розового мрамора. Двенадцать сияющих башен поднимались ввысь. Веяли в воздухе шелковые стяги, и на каждом выткана золотая чаша.

Послышался цокот копыт, скрип колес. Переваливаясь на неровной дороге, ехала телега, полная глиняной посуды. Постукивали друг о друга грубо слепленные кувшины. На козлах сидел возчик в низко надвинутой на лицо шапке.

– Скажи мне, добрый человек, – с волнением спросил принц Джауфре, – чей это замок?

– Замок? Какой замок? – грубо ответил возчик и стегнул кнутом свою замученную клячу.

В это время облака опустились в густой лес, покрывший доверху высокую гору. И сверкающий замок открылся во всем своем блеске и великолепии.

– Ну вот этот замок, на том берегу реки, на горе! – нетерпеливо воскликнул принц Джауфре. – Ты что, слепой?

– Я-то не слепой, – проворчал возчик. – А вот ты, рыцарь, сдается мне, видишь то, чего и вовсе нет. Нет там никакого замка. Похоже, ты рехнулся, сошел с ума, хоть и вырядился, как знатный барон…

Но Джауфре Рюдель уже не слушал его. Он не заметил, как телега скрылась в облаке пыли. Потрясенный, забыв обо всем на свете, он не сводил глаз с сияющего замка.

С тихим звоном вдруг изогнулся хрустальный мост над бурными волнами реки.

«Неужели это замок Монсальват? – Волнение стеснило грудь принца. – Неужели я, грешный человек, удостоился чести увидеть его, а может быть, даже мне будет дарована милость войти под его своды! Ведь здесь, говорят, хранится святая чаша Грааль с кровью Господа нашего Иисуса Христа. Самые славные, благородные рыцари охраняют замок Монсальват…»

Принц даже не заметил, как конь проскакал через хрустальный мост.

Ворота распахнулись сами собой. Джауфре Рюдель въехал на широкий двор. Рыцари в голубых мантиях, опушенных горностаем, взяли коня под уздцы и открыли перед ним высокие узорные двери.

«Похоже, здесь нет слуг, здесь все равны», – подумал принц.

Никогда, ни в одном королевском дворце не видел Джауфре таких высоких покоев, украшенных живыми, движущимися звездами. Наконец его ввели в зал, сверкающий золотом и лазуритом.

На троне, украшенном драгоценными камнями, сидел человек в богатых одеждах, с короной на голове.

Где найти слова, чтобы описать его лицо? Было что-то покоряющее и величественное во всем его облике. Свет потоками лился из его глаз, и казалось, он весь светится.

– Это Парсифаль, король Монсальвата! Хранитель святой чаши Грааль! – послышались голоса.

Но принц Джауфре уже догадался, кто перед ним, и с трепетом преклонил колено перед Парсифалем.

Послышалась дивная, неземная музыка. Четыре рыцаря, медленно ступая, торжественно внесли чашу под белым покрывалом.

Парсифаль приблизился к святой чаше и благоговейно снял с нее покрывало. Ярче солнца засияла лучезарная чаша.

Принц Джауфре подошел к чаше, молитвенно сложил руки и поцеловал ее. Волны небесного света окружили его. В этот миг в его душе не осталось ни одной темной тени.

– Ты чист сердцем, отважен и высок духом, – услышал принц голос короля Парсифаля как бы издалека. – Поэтому тебе была дарована милость лицезреть святую чашу Грааль. Я вижу твою судьбу до последнего часа. Но не дозволено смертному знать свое будущее. Прощай, благородный рыцарь! Вернись к своим воинам. Идите на юго-восток, скоро вы минуете перевал и через несколько дней наконец достигнете моря.

Принц Джауфре не помнил, как он вышел из замка. Сияющая чаша словно ослепила его. Будто сквозь шум волн слышал он, как звенят копыта его коня по хрустальному мосту.

Он оглянулся… И что же? Где прекрасный замок Монсальват? Длинные ленты тумана выплыли из-за леса и, словно густые покрывала, сплошь укрыли вершину горы. Исчез, скрылся чудесный замок.

«Вперед, только вперед!» – вспомнил принц, что написано на его щите. Он вздохнул и, уже не оглядываясь, поскакал к зеленой поляне, где ждали с нетерпением его воины.

Через три дня крестоносцы спустились крутой дорогой к морю. О, как обрадовал их свежий морской ветер!

У принца Джауфре был свой корабль. Опытный кормчий собрал бывалых моряков и сильных гребцов. Посреди корабля поставили шатер для принца.

Джауфре Рюдель с юным оруженосцем, рыцарь Бертран и еще двадцать воинов вступили на корабль и осенили себя крестным знамением. Теперь осталось ждать сигнала.

– А что там плавает, возле берега? – спросил один из воинов. – Всех цветов радуги, просто залюбуешься. Я схватил было одну диковину, а она меня как обожжет! Ух ты!

Все моряки покатились со смеху.

– Это медуза, – наставительно сказал кормчий. – У нас в море не все хватай, что увидишь. Эй, эй, слышите, трубят: «Поднять якорь!» За дело! Да поживей, раззявы!

Загремели якорные цепи, ветер надул паруса.

Плавание в Палестину удалось на славу. За все время путешествия только одна буря налетела, но ненадолго. Принц Джауфре стоял на носу корабля и смотрел вдаль.

– Где же святые места? – спросил он кормчего.

– Вот гляди, принц! – Кормчий описал рукой широкую дугу.

– Все приморье покорилось крестоносцам, зато вглубь, подальше – сарацины, противники христианской веры. Так что держи ухо востро! А вот, изволь повернуть голову, милостивый принц, в той стороне большие христианские города: Антиохия, Триполи…

– Триполи! – вздрогнул принц.

– Да, я там по дешевке накупил пряностей: перец, корицу… И еще мускус[42] для аромата.

– Постой, кормчий, что-то блеснуло там впереди! Молния или…

Кормчий прищурился.

– Крест храма на горе. Приближаемся к святым местам. Гавань близко. Эй, право руля!

У причала – шум и сумятица. Торговцы зазывают покупателей, дерутся хмельные гуляки, стража грозными окликами наводит порядок.

Короткий отдых в монастырской гостинице, и принц Джауфре вместе со своими воинами поспешил в Иерусалим поклониться Гробу Господню. Солнце палило так нещадно, что пришлось низко-низко опустить широкие капюшоны.

– А еще недавно, весной, – со вздохом сказал провожатый, – здесь цвели белые лилии. Не равнина – сад благовонный. Теперь-то солнце все выжгло.

По дороге, изнемогая, обливаясь потом, брели пилигримы.

– Достославные рыцари, не покидайте нас! – жалобно взмолились они. – Говорят, там, за пригорком, притаились бедуины.

– Бедуины-кочевники – страсть божия! – охнул провожатый. – Схватят и продадут в рабство. Сжальтесь над беднягами, рыцари!

– Что же нам, шагом плестись по такой жаре? – сердито проворчал один из всадников.

Принц Джауфре сдвинул брови.

– Воины мои! – крикнул он. – Защитите паломников, а мы с рыцарем Бертраном поскачем вперед и отгоним бедуинов.

И принц Джауфре с Бертраном пустили коней вскачь, наклонив копья остриями вперед. Бедуины словно вынырнули откуда-то и вдруг отпрянули и рассеялись как туман…

И наконец наступило великое мгновение. Воины Прованса зажгли свечи у Гроба Господня. Здесь, в пещере, в каменном гробу, лежало когда-то обвитое пеленами тело распятого Иисуса Христа.

– И на третий день Он воскрес, – нараспев повествовал монах. – Остались только пелены, лежащие во гробе… Ныне крестоносцы освободили святые места. Да сойдет Божье благословение на вас, вновь прибывших защитников Гроба Господня! Да горит благостный огонь в сердце у каждого, кто держит свечу. И пусть никогда не погаснет, озаряя все пути его жизни. Аминь!

Воины пламенно молились, позабыв все земное. Церковный хор показался им ангельским хором.

А всего через три дня получили высочайший приказ: всем новоприбывшим выйти на передний рубеж обороны и грудью встретить врага. Отряд Джауфре Рюделя должен был загородить выход из горных теснин.

Вечерело. Тихо переговаривались между собой рыцари.

– Говорят, сарацины послали против нас цвет своего войска.

– Пусть только сунутся в нашу долину! Усеем землю их круглыми щитами, вот тебе и пышный цвет.

Короток отдых в ночь перед боем. Расседланы кони. Положив головы на седла, чутко дремлют воины.

– О чем ты задумался, друг мой, глядя вдаль? – спросил Бертран у Джауфре Рюделя.

– Не о битве, нет! Всему свой час. Я думаю о моей далекой любви. Увижу ли когда-нибудь прекрасную Мелисанду? Ты знаешь, как я жажду этой встречи. И в то же время страшусь ее. Пусть мечта остается мечтой, недостижимой и вечно прекрасной. Но прислушайся! Ты слышишь этот шум? Мой оруженосец бежит ко мне со шлемом и копьем.

– Враги! Прорвались через обходные тропы! – задыхаясь, крикнул юный Робер.

Сарацины густой тучей двинулись на крестоносцев.

– Вперед, только вперед! – прокричал принц Джауфре и врезался в толпу сарацин.

Он выделялся среди всех своих воинов гордой осанкой, силой и быстротой. Меч его сверкал как молния. Ни один щит не мог выдержать его могучего удара.

Видит принц: окружила толпа сарацин его друга Бертрана Аламенона. Слышны их звериные крики. С трудом отбивается Бертран, прижавшись спиной к скале.

Яростно бросился принц на выручку другу. Свистит в воздухе его меч. Словно просеку в лесу, прорубает он себе путь сквозь ряды сарацин. Вот он уже около Бертрана. Вдвоем их не так-то легко одолеть. Отступают сарацины, унося убитых и раненых.

Принц Джауфре один на один сошелся с прославленным воином султана. Могуч сарацин и опытен в бою. Удар, еще удар… Утомлен долгой битвой принц Джауфре. О горе! Ранен принц, и, обессиленный, упал он лицом на гриву своего коня. Темно-красной стала белоснежная грива коня от хлынувшей крови. Но Бертран и другие рыцари подоспели на помощь.

Принца унесли. А Бертран продолжал поединок в таком гневе и отчаянии, что меч его, казалось, мог бы рассечь каменную скалу. Сарацин тяжело рухнул на землю.

В ближайшем монастыре ученый монах Бонифаций осмотрел и бережно перевязал рану принца, приготовил целебный напиток.

– Что скажешь, святой отец? – с тревогой спросил Бертран.

– Скажу, рана глубока, но надеюсь, не смертельна, сын мой! Подумай… Здесь вокруг наших стен шумит воинский лагерь. Не ровен час, прорвутся враги… Принцу паче[43] всего нужен покой. Отнести бы его на носилках к морю. Там дышится легче.

– У принца свой собственный корабль стоит на причале. Но ты не покинешь его, отец Бонифаций?

– Оставить страдальца без помощи? Никогда!

И вот приготовили носилки, над ними – навес от палящего солнца. Оруженосец Робер, глотая слезы, машет опахалом над головой своего бессильно распростертого господина. Бертран и двадцать провансальских воинов следуют за принцем Джауфре.

Как печален обратный путь к кораблю! Стараются скрыть свою скорбь моряки и воины при виде бледного, израненного принца. А он приветствовал их только еле заметным взмахом руки.

На корабле спешно постелили мягкое ложе. Бертран сообщил принцу:

– Отец Бонифаций, мудрый целитель, советует нам отвезти тебя домой, принц, в замок Блайи, для полного исцеления. Прованс, родной Прованс, быстро поднимет тебя с ложа болезни.

– Я согласен отплыть на корабле, друг мой, но не к родным берегам. В Триполи, только в Триполи… Видишь, я с каждым часом слабею. Подержи мою руку – она горит, как в огне.

– Неужели принц заболел лихорадкой?! – испуганно воскликнул Бертран.

– Это рана. Клинок был отравлен. – Монах поник головой.

– Теперь ты понял? – прошептал Джауфре. – Жизнь во мне гаснет. Мне суждено умереть. Но теперь, когда смерть близка, я хотел бы хоть на миг увидеть мою далекую любовь, мою мечту – принцессу Мелисанду. Не откажи мне в последнем утешении.

И корабль поплыл в Триполи.

На море – полное безветрие. Обливаясь потом, из последних сил налегают на весла гребцы. Неподвижно повис белый парус.

Наступила тихая ночь. Звезды на небе такие крупные, что кажется, они, как птицы, готовы опуститься на мачту.

Вдруг после полуночи, освещенный бледной луной, мелькнул темный парус. Послышались хриплые гортанные голоса:

– Эй, молодцы! Торговый корабль! На абордаж, готовьте крючья!

– Морские разбойники! – воскликнул кормчий. – Думают, что у нас на корабле золото и дорогие товары.

– Мы достойно их встретим! – схватились за мечи провансальцы.

– Постойте! Бой на корабле будет тягостен для больного принца. Скорее, братцы моряки, несите горящие стрелы! У меня они всегда в запасе. Воины, берите луки, натягивайте тетиву, а мы, моряки, будем поджигать стрелы. К каждой привязана просмоленная пакля. Быстро, быстро цельтесь в разбойничий корабль! А вы, гребцы, глядите в оба! Может случиться, пучок пакли со стрелы отлетит и на наш борт, подпалит парус.

– Я первый! – рванулся вперед юный Робер. – Я меткий стрелок. Вот смотрите: моя стрела мчится словно молния!

Одна за другой летят горящие стрелы, рассыпая вокруг огненные искры. На разбойничьем корабле смятение. Гасят, затаптывают огонь. Забыли о крючьях и абордаже. Но где-то проворонили: вот один язычок пламени, вот другой…

– Занялось! – закричал неугомонный Робер. – Давайте изрубим разбойников на куски!

– Плывем дальше, – решил кормчий. – Подул попутный ветер… А разбойников оставим на память морю, огню и акулам.

Все воспрянули духом. Ветер свежим дыханием наполнил парус. А Робер уже складывает песню про полет «горящих стрел».

Вскоре кормчий порадовал принца доброй вестью:

– Похоже, утром мы прибудем в Триполи.

А Бертран тихо перебирает струны и поет песню принца Джауфре. Над волнами летит напев:

Внезапно позади кормы, во мраке безлунной ночи, прозвучал голос:

– Кто ты, невидимый? – позвал Бертран. – На каком корабле следуешь за нами? Поёшь на нашем языке, но слышу – ты чужеземец. Почему плывешь за нами в глубокой темноте?

– Я тоже поэт и певец, – послышалось в ответ. – Знай же, я – араб из Андалусии, страны в испанских землях. Но не раз бывал я в Провансе и знаю наизусть все песни Джауфре Рюделя.

– Андалусия, – отозвался Бертран, – родина прекрасных поэтов… Оттуда, говорят, долетела к нам звучная рифма, и стихи сплелись в мелодию, как музыка. Да будет тебе ведомо, мы везем на нашем корабле великого поэта Джауфре Рюделя. Он страдает от мучительной раны и хочет повидать в Триполи свою далекую любовь, принцессу Мелисанду. Но ты скажи, не угрожает ли нам, христианам, твой корабль?

– Будет проклят тот, кто помешает любящему увидеть свою любимую! Разве может поэт угрожать другому поэту, да еще сраженному недугом? Пусть далекая мечта будет благосклонна к своему певцу. Пусть звездные очи любимой исцелят принца Джауфре. Я же плыву как мирный посол в Багдад. Но морской ветер донес до меня чудесное пение трубадура, и я приблизился к вам, чтобы послушать. Плывите со спокойным сердцем. Я не враг вам, а защитник.

Голос стал отдаляться и затих во мраке.

– О, как быстро перелетают из края в край песни принца! Они полюбились французам, немцам… и даже арабам за высокой цепью гор.

Утешенный этой мыслью, Бертран припал головой к ногам принца и прошептал:

– Ты не умрешь, принц Джауфре, нет, нет! Ты долго будешь жить в своих дивных песнях.

А кормчий распекал дозорного:

– Ты чужой корабль к нашему борту подпустил! Где твое морское чутье, острый глаз? Овец тебе пасти, и то волка проглядишь!

С рассветом показалось побережье, хорошо знакомое кормчему.

– Триполи! – зычно возгласил он. – Близится конец нашего плавания.

Принц вздрогнул и очнулся от тяжкого забытья.

– Триполи? Уже сияет утренняя заря. Поспеши к принцессе, Бертран, умоли ее посетить меня. Если я увижу свою далекую любовь, о чем еще сожалеть мне?

– Я паду к ее ногам с самыми горячими мольбами, принц. Все твои прекраснейшие слова любви буду повторять ей снова и снова.

Бертран надел праздничные одежды, накинул на плечи плащ. Огнем горит позолоченный шлем с радужными перьями.

Бросили якорь, опущен парус. Бертран одним прыжком перебрался на берег. Воины подвели к нему чистокровного жеребца. Бертран пустил его вскачь. Скорее, скорее!..

Дворец принцессы, великолепный, изукрашенный лазуритом, блистает на склоне горы. Подъемный мост опущен, ворота распахнуты.

– Эй, привратник, вот тебе кошель с серебром. Сообщи владычице своей, принцессе Мелисанде, прибыл гонец от принца Джауфре Рюделя. Смиренно я молю ее, не медля, допустить меня пред свои очи. Дорога́ каждая минута. Принц Джауфре Рюдель ранен.

– Тише, тише, высокочтимый рыцарь, – приложил палец к губам привратник и испуганно оглянулся. – Как бы кто не услышал тебя.

– Так что же?

– Разве не видел ты в гавани большой византийский корабль? Сам император Константин прислал к принцессе Мелисанде свадебного посла. Какая женщина в мире устояла бы? Стольный град Константинополь – ларец чудес, кладезь сокровищ. Император въезжает в него через Золотые врата…

– Постой! – остановил Бертран словоохотливого привратника. – Что ответила принцесса?

– Кто бы мог подумать! Отказала наотрез. И правда, слух идет, что византийский император жесток и коварен… Посол – прах его возьми – не принял отказа. Вломился во дворец моей госпожи. Ведет себя как полноправный хозяин. Живет там без позволения в покоях ее отца, царствие ему небесное. Не пускает никого, кто кажется ему соперником. А слуги не решаются силой прогнать посла. Драгоценная принцесса Мелисанда теперь что птица в клетке. Прости меня Господь, но уж лучше я скажу, будто ты прислан какой-нибудь королевой с письмецом и подарком для моей владычицы. Послушайся, рыцарь, доброго совета. – Привратник еще раз оглянулся и сунул кошель за пазуху. – Только обман откроет тебе двери к принцессе.

– Так унизить честь принца Джауфре! Какой позор! Нет уж, я пойду прямой дорогой, не посрамлю рыцарского меча!

И, оттолкнув привратника, Бертран въехал во двор. Бросил поводья дворцовым слугам и бегом поднялся по ступеням в просторный зал для приема гостей.

Старенький сенешаль, управитель дворца, торопливо вышел к нему навстречу.

– Прошу тебя, доложи принцессе Мелисанде, что принц Джауфре Рюдель…

Вдруг за спиной Бертрана прозвучал надменный окрик:

– Замолкни, наглый гость! Ты не пройдешь к принцессе!

Бертран оглянулся. Перед ним стоял, подбоченясь, византиец в одежде, затканной золотом и опушенной белым горностаем.

– Разве ты хозяин замка? Я приму повеление только от самой принцессы.

– А я говорю тебе, ступай отсюда, пока голова цела! Сдается мне, она непрочно держится на плечах.

Из дверей выбежала прислужница.

– Госпожа моя соизволила пригласить гостя пройти в ее покои.

Византиец топнул ногой и загородил дорогу.

– Все вы, трубадуры, принцы и бродячие певцы, медного гроша не стоите. Пошел прочь, щенок!

– Я – щенок? Так вот же тебе!

И Бертран закатил византийцу звонкую пощечину.

Услышав шум и крики, в парадный зал вбежали люди из свиты принцессы. Они с трудом скрывали свое торжество, а византийцы кипели от ярости. Стража посла кинулась было на Бертрана.

– Назад! – крикнул византиец. – Ни с места! Этот негодяй нанес мне тягчайшее оскорбление. Я смою его кровью наглеца. Подать мне шлем, кольчугу и меч! Я разрублю тебя надвое, дерзкий мальчишка!

Византиец, скинув мантию, стал поспешно вооружаться. Бертран ждал, опершись на меч.

Все присутствующие отступили. Одни столпились возле двери, ведущей в покои принцессы, и перешептывались с волнением и надеждой. Другие ехидно посмеивались у дверей напротив.

– Надо будет голову его вздеть на кол, – говорили византийцы.

Но вот противники сошлись лицом к лицу посреди зала. Бертран был моложе и, пожалуй, сильнее. Зато враг его владел многими опасными и коварными приемами боя на мечах. Благородный рыцарь никогда не применяет их.

Бойцы обменялись первыми ударами… Внезапно византиец ловкой хитростью отвлек на миг внимание Бертрана и нанес удар по шлему. Но Бертран успел уклониться, меч не рассек шлема, а скользнул по нему.

Все же Бертран был оглушен и пошатнулся. А его противник самодовольно усмехнулся под одобрительные возгласы своей свиты. Это был опасный промах византийца. Бертран заметил, что противник на минуту замешкался, меч рыцаря сверкнул как молния. Византиец рухнул на мраморные плиты пола. Он был убит.

Воины и служители Мелисанды подхватили под руки Бертрана. Он пошатывался и тяжело дышал. Его увлекли в покои принцессы, и все женщины бросились к нему.

Распахнулись высокие двери, вошла принцесса Мелисанда.

– Он забрызган кровью, госпожа.

– Усадите его в кресло. Позовите моего врача, снимите шлем, – приказала принцесса.

Она с участием склонилась к Бертрану. Своим белым шарфом отерла капли крови с его лица.

Между тем пришел врач.

– Не тревожьтесь, госпожа моя, – успокоил он принцессу. – Рана легкая, живенько перевяжу. Принесите целительный напиток.

Бертран провел рукой по глазам, словно отгоняя туман, поднял взор на принцессу Мелисанду – и ему открылась всепобеждающая совершенная красота, словно дивное видение. О, если б вечно глядеть на нее! Что лучшего может подарить мир!

Жарким пламенем вспыхнуло в сердце Бертрана незваное, непрошеное и неодолимое чувство. Исчезло все, что было до того, и не все ли равно, что будет после?

С трудом Бертран вспомнил, для чего он здесь. Надо позвать принцессу на корабль, путь, слава богу, свободен.

Рыцарь упал к ногам принцессы и восторженно, словно из глубины собственного сердца, стал говорить словами Джауфре Рюделя. Он забыл, что византиец прервал его на полуслове, не дал ему назвать себя. Забыл, что принцесса не знает, кто он, зачем прибыл во дворец. Он только повторял и повторял слова принца Джауфре: – О принцесса Мелисанда, радость и страдание моей жизни! Моя далекая любовь, мечта моя! В песнях я славил твою красоту, в битвах возглашал твое имя. Тебе одной отдал я свое сердце поэта, тебе посвятил я свой меч и доблесть воина. Я видел тебя лишь порой во власти могучего вдохновения. И ни одна дева не могла затмить твой дивный образ! Ты витала над волнами моря, когда я плыл сюда, надеясь лишь на один миг увидеть тебя, принцесса Мечта! Подари мне хоть один-единственный взор твоих очей…

Бертран замолк, а затем продолжал, уже не замечая, что он забылся, покоренный дивной красотой принцессы, и полились собственные речи:

– Ты передо мной, и огонь безумной неугасимой любви пылает во мне…

Ему казалось, что он и принцесса словно обведены волшебным кругом. Он много раз пел о любви с первого взгляда, но только теперь узнал ее силу, увидев принцессу Мелисанду. Он понял, как сильна может быть эта любовь.

Мелисанда пристально глядела на Бертрана.

– Я много раз слушала песни Джауфре Рюделя о его далекой любви. И в душе моей, в моих мечтаниях возник образ певца. Но как странно! Я слышу слова Джауфре Рюделя, я ищу его в тебе, но сердцем почему-то не узнаю. Песни Джауфре – словно первые лучи рассвета, нежные предвестники солнца. А ты словно пламя, принесенное безумным вихрем. Скажи мне, ты – Джауфре Рюдель?

Бертран вздрогнул и низко склонился перед принцессой.

– Сердце твое угадало. Я не Джауфре Рюдель, а друг его, Бертран Аламенон. Византиец прервал меня, когда я хотел сказать, что принц послал меня как гонца с покорной просьбой.

Мелисанда отшатнулась, побледнела, но сказала с гордым спокойствием:

– Ты спас меня, рыцарь, из тяжелого плена. Я благодарна тебе!

Бертран припал жаркими устами к руке Мелисанды.

– Но где же принц Джауфре? – раздался ее голос, полный благородного величия.

Бертран поднял голову, провел рукой по лбу, с трудом приходя в себя.

– Он на корабле, увы, тяжко раненный. Кончина его недалека. Джауфре Рюдель молит тебя посетить его. Подари ему эту радость, принцесса. Вот что я послан был сказать. Но сам не знаю, что случилось со мной. Я был как в бреду.

Принцесса ничего не ответила и повернулась к своим служанкам:

– Седлать моего коня, скорее, скорее! Пусть дамы и пажи следуют за мной.

Вдруг за окном кто-то крикнул:

– Смотрите-ка! На корабле – черный парус.

– Черный парус?! – в отчаянии воскликнул Бертран. – Значит, принц умер. Джауфре Рюдель умер, пока я, упоенный твоей красотой, говорил о страстной любви. Я, сам того не желая, присвоил себе слова принца. Но, значит, я промедлил, я предал Джауфре Рюделя. Мой лучший друг Джауфре вверил мне свою далекую любовь, а я, о боже, а я… Мне остается только упасть грудью на острие меча. Но как это случилось? Ты, чародейка, колдунья, заворожила меня, одурманила! Пусть будет проклят тот миг, когда я увидел тебя!

Бертран упал ничком, он бился головой о пол и неистово рыдал.

Принцесса Мелисанда стала белее снега.

– Узнай, что случилось? Отчего поднят черный парус? – приказала она пажу.

Паж убежал. Мелисанда стояла неподвижно, как статуя. Сострадание и гнев боролись в ней.

Паж быстро вернулся:

– Черный парус поднят на византийском корабле, госпожа. Туда унесли тело убитого посла, чтобы отвезти в Византию.

Бертран вскочил на ноги, отер глаза.

– Так, значит, Джауфре Рюдель жив! О, хвала Небесам! Еще ничего не потеряно. Прости меня, принцесса, прости, я обезумел от горя…

– Прощаю, рыцарь.

Но принцесса не бросила на него ни единого взгляда.

– Ты едешь к принцу? Явись его очам хоть на мгновение. Если не найдешь слов, я помогу тебе.

– Нет, рыцарь, я скажу сама, что подскажет мне сердце. А вы, служанки мои, подайте мне диадему, усыпанную алмазами, мантию, наденьте на меня побыстрее украшения. Возьмите с собой корзины цветов, чтобы рассыпать на корабле.

– Но, принцесса, поняла ли ты, что едешь к умирающему?

– Я еду к тому, чья любовь крепка, как скала, и не мечется между славословием и проклятиями. Я еду к тому, кто издалека любил и воспевал меня и кто сам понемногу стал моей далекой мечтой. – Голос Мелисанды зазвенел. – Я еду к своему любимому. Образ Джауфре Рюделя я создала в своем сердце, слушая его песни.

На корабле царило уныние. Вдруг поднялся шум. На причал перебросили сходни. Бертран подошел к принцессе Мелисанде.

– Запрещаю тебе, рыцарь, следовать за мной на корабль! – строго приказала Мелисанда.

Прислужницы осыпали корабль цветами. Принцесса Мелисанда вступила на него.

– Еще не хватало, чтобы принцесса была отвратна собой, – пробормотал старый кормчий. – Вот она! О, слава те господи, не зря, значит, мы мучились!

Раздались возгласы восторга.

Подняли полы шатра, и отец Бонифаций подвел принцессу Мелисанду к Джауфре Рюделю.

– Он очень слаб, – шепнул монах. – Остались считаные часы.

– Но принц видит и слышит?

– Да, он в сознании, хотя иногда забывается.

Принцесса Мелисанда склонилась к Джауфре Рюделю.

– Твоя далекая любовь здесь, с тобой, принц Джауфре. Ничто нас больше не разлучит. Любовь твоя не безответна, я люблю тебя вечной несокрушимой любовью!

Джауфре Рюдель поднял ресницы.

– Моя мечта… – прошептал он. – И еще прекрасней… Какое блаженство!

А она целовала его в лоб, очи и уста, и, припав к нему, шептала нежные слова, и находила всё новые и новые, словно все поэты мира помогали ей.

– Любишь ли ты меня?

– Как солнце любит день, а звезды – темную ночь!

– Возьмешь ли меня в супруги?

– О, верх счастья! Но я умираю, принцесса Мечта.

– Ты не умрешь: я вдохну в тебя силу жизни. Ты слышал, отец Бонифаций? Обвенчай нас немедля, ради Господа Бога!

Монах стоял в смущении. Но, подумав, торжественно возгласил:

– На колени!

Монах начал венчальный обряд. По загрубелым лицам моряков и воинов текли слезы умиления. Наконец он благословил супругов.

Принцесса Мелисанда припала головой к подушке принца. Сладчайшими словами она утоляла его боль. Напевала ему песни, словно убаюкивала его.

Принц в последний раз взглянул на Мелисанду. Сколько неизъяснимой нежности, сколько успокоения было в его взоре! Но вот его рука, сжимавшая руку принцессы, разжалась. Джауфре Рюдель умер.

Мелисанда наклонилась к нему, поцеловала и что-то тихо прошептала, будто давая клятву.

Она сняла с себя диадему, все украшения и раздала их воинам и морякам. Кому не хватило, тот получил кошель с золотом и серебром.

– Святой отец, – сказала принцесса Мелисанда монаху, – сегодня останки супруга моего отпоют в храме. Потом принца похоронят в нашем семейном склепе. Я же постригусь в монахини.

– Ты твердо решила, дочь моя? – спросил отец Бонифаций. – Еще столь молодая годами…

– Мое решение неколебимо. Нашу любовь я отдаю Небесам.

– Надеюсь и верю, что Небо примет ее.

На причале ждал Бертран.

– Джауфре Рюдель спокойно почил, сегодня его отпевают, – молвила принцесса Мелисанда.

Бертран со стоном закрыл лицо руками.

– Я вечно буду скорбеть о тебе, великий поэт, драгоценный друг мой! Но не проливай столь горькие слезы, принцесса! Вся жизнь перед тобой.

– Ты это говоришь мне, вдове Джауфре Рюделя? – с горьким упреком сказала Мелисанда. – Моя судьба решена – далекий горный монастырь. Только там я обрету утешение.

Бертран словно окаменел. Столько величия было в ее взоре, что рыцарю захотелось встать перед ней на колени.

– Об одном прошу тебя, трубадур, береги его песни, – произнесла принцесса. – Да не будут они забыты и пусть вечно перелетают из страны в страну.

Мелисанда опустила покрывало и пошла вперед. Толпа сомкнулась за ней.

В одном старинном французском замке висит прекрасная картина. На ней двое влюбленных рука об руку идут по аллее сада лунной ночью. Это принц Джауфре Рюдель и принцесса Мелисанда. Он что-то говорит ей со счастливой улыбкой, а она склонила голову к нему на плечо.

В тех местах ходит молва, что ночью в саду не раз видели люди, как влюбленные гуляют среди цветов и разговаривают. Каждое слово полно нежности, ведь им не удалось наговориться при жизни. А при первом проблеске зари они возвращаются в пустынный зал. Все тихо. И только двое влюбленных смотрят со старинной картины.

Эта легенда радует всех, кто слышит ее.