Иветт не сдержала своего обещания. Многие дни марта были чудесными, но она позволила им ускользнуть. У нее всегда было странное нежелание, протест перед совершением действия или, вернее, перед тем, как начать самой реально действовать. Она всегда хотела, чтобы кто-нибудь другой предпринял что-либо вместо нее, так что создавалось впечатление, будто она не имела желания играть свою партию в игре, именуемой жизнью.

Она жила как обычно, ходила к друзьям на вечеринки и танцевала с неутомимым Лео. Она хотела пойти попрощаться с цыганами. Она хотела и ничего не мешало ей.

В пятницу днем ей особенно захотелось пойти. Было солнечно и последние желтые крокусы вдоль дороги широко раскрылись и сияли золотыми звездами, первые пчелы уже кружились над ними. Пэпл катился под каменным мостом, необычно полноводный, почти заполняя арки. Чувствовался запах сосновой хвои.

Она ощущала себя чудовищно ленивой, невероятно ленивой, слишком ленивой. Она бродила по саду у реки, полусонная, мечтательно ожидавшая чего-то. Пока пробивались лучи весеннего солнца, она могла оставаться на воздухе. В доме Бабуля, восседая, как какой-то ужасный истукан, облаченный в черные шелка и белый кружевной чепец, грела ноги у огня, слушая все, что должна была сказать сегодня тетя Нелли. Пятница — день тети Нелли. Она обычно приходит на ленч и уходит после раннего чая. Итак, мать и крупная, дебелая дочь, которая стала вдовой в возрасте сорока лет, сидели, сплетничая, у камина, пока тетушка Сисси суетливо сновала взад и вперед. Пятница была для пастора днем выхода в город: она же была неполным рабочим днем для служанки.

Иветт села на деревянную скамейку в саду, в нескольких футах от берега вспученной реки, катившей страшную, необычно большую массу воды. Крокусы были рассажены на декоративных клумбах, трава, в тех местах, где скошена, была темно-зеленого цвета, лавры выглядели немного светлее. Тетя Сисси появилась на верхних ступеньках веранды и окликнула Иветт, чтобы спросить, хочет ли та чашку чая пораньше. Из-за шума реки Иветт не могла расслышать, что сказала тетя Сисси внизу, но догадалась и отрицательно покачала головой. Чашку чая на улице, когда солнце еще светит по-настоящему? Нет уж, спасибо!

Тихо сидя на солнышке, она думала о своем цыгане. Ей была свойственна своеобразная, облегчающая душевную боль привычка переносить свое воображение туда, где остроту этой боли можно было как-то притупить. К примеру, она мысленно могла оказаться у Фрэмлеев, хотя на самом деле давно у них не бывала. Иногда в воображении она общалась с Иствудами. А сегодня это были цыгане. Мысленно она была у их лагеря в карьере. Она видела мужчину, кующего медь, поднимающего голову, чтобы взглянуть на дорогу, и детей, играющих в укрытии для лошадей, и женщину, жену цыгана, и сильную старуху с узлами за спиной, возвращающуюся домой вместе с пожилым мужчиной. В этот момент она остро ощущала, что это ее дом: цыганский табор, костер, табуретка, мужчина с молотком, старуха.

Такие порывы были частью ее натуры. Побывать в местах, которые она знала, с кем-то, кто символизировал для нее дом. В этот день это был цыганский лагерь. И мужчина в зеленом вязаном свитере сделал его домом для нее.

Крытые цыганские телеги, дети, другие женщины, все было естественным для нее, ее дома, как если бы она родилась там. Она думала, нравится ли она цыгану, захочет ли он видеть ее сидящей у костра, поднимет ли он голову и посмотрит ли на нее, когда она зардеется, со значением переводя взгляд на ступеньки его фургона? Знал ли он? Знал ли он?

Рассеянно она посмотрела наверх, на ряды темных лиственниц к северу от дома, заслонявших подъем дороги, идущей к Хэду. Там никого не было и ее взгляд снова устремился вниз.

В излучине река поворачивала, быстро текла назад, и затем зловеще, через перекат, бурным потоком уходила за садом к мосту. Река была необычно полноводной, беловато-мутной, тяжелой. «Слушай голос воды», — сказала она себе. «Нет необходимости слушать его, этот голос означает только шум!» И опять она посмотрела на раздутую реку, зло прокладывающую себе путь на изгибе.

Над мутным, бурлящим потоком нависал кажущийся черным из-за голых фруктовых деревьев сад. Все наклонилось, будто вглядываясь на юг и юго-запад, к солнцу. Позади, над домом и огородом чернел невероятно маленький лес из кажущихся сухими лиственниц. У самой границы этого леса работал садовник.

Она услышала, что ее кто-то зовет. Это были тетушка Сисси и тетя Нелли. Они стояли на дороге, махая на прощание рукой. Иветт помахала в ответ. Тогда тетушка Сисси, напрягая голос, из-за шума воды, прокричала:

— Я ненадолго. Не забудь, бабушка одна!

— Ладно! — отмахнулась Иветт.

Она села на скамейку и стала смотреть, как две богомерзкие женщины в длинных пальто медленно шли через мост и поднимались на кривой склон напротив. Тетя Нелли держала что-то вроде чемоданчика, в котором она приносила кое-какие продукты бабушке и уносила назад фрукты или что попало, что находилось в саду или кухонном шкафу.

Две фигуры медленно уменьшались на беловатой изгибающейся вверх дороге, медленно поднимаясь к деревне Пэплвик. Тетушка Сисси давно собиралась туда за чем-то сходить.

Солнце желтело на закате. Как жалко! О, как жалко, что прошел и этот солнечный день, и ей надо будет возвращаться в дом, в эти ненавистные стены. К Бабуле! Сейчас половина шестого, тетушка Сисси скоро вернется. После шести вернутся из города и все остальные, раздраженные и уставшие.

Иветт уныло оглянулась. И вдруг сквозь шум бурлящей воды она услышала ржание лошадей и грохот повозки на дороге, спрятавшейся в лиственницах. Садовник тоже посмотрел вверх. Иветт снова повернула назад, томясь и скучая сделала вдоль полноводной реки еще несколько шагов, не желая заходить в дом, посматривая на дорогу, не возвращается ли тетушка Сисси. Если бы она увидела ее, она бы пошла в дом.

Вдруг она услышала чей-то крик и снова оглянулась. По тропинке между лиственницами пробирался цыган. За ним бежал садовник. Внезапно она услышала страшный рев, который, еще до того, как она смогла двинуться, превратился в оглушительное рычание. Цыган жестикулировал. Она посмотрела назад. Ужас охватил ее, когда у изгиба реки она увидела гигантский красновато-коричневый вал воды, накатывающийся, как стена львов. Дикий рев стирал все. Силы оставили ее. Она была потрясена и испугана до полусмерти, но ей почему-то хотелось видеть, что же будет дальше.

Прежде, чем она успела что-нибудь сообразить, ревущая лавина оказалась уже совсем близко. Иветт чуть не потеряла сознание от ужаса. Она услыхала крик цыгана и подняла глаза, чтобы увидеть его, спешащего ей на помощь, черного, с вылезающими из орбит глазами.

— Беги! — крикнул он, хватая ее за руку. И тотчас же первая волна накрыла ей ноги, кружась в безумном вихре, который вдруг по какой-то причине показался неподвижным, мгновенно наводнив сад. Господи, сколько воды!

С усилием цыган потащил ее, шатаясь, проваливаясь в воду, но все же держась по направлению к дому. Она была едва в сознании, как если бы наводнение происходило в ее душе.

В саду около тропинки вдоль дома была одна, окруженная травой терраса. Цыган держал свой путь через эту террасу к сухой части тропинки, волоча Иветт за собой, запрыгивая вместе с нею через окно на ступеньки веранды. До того, как они туда добрались, подошла новая огромная волна, сносившая на своем пути даже деревья; их тоже смыло вниз.

Иветт чувствовала себя уносимой ледяной водой, увлекаемой во вращающиеся мельничные жернова. Рука цыгана железными тисками сжимала ее запястья, они вдвоем шли ко дну и их уносило течением. Временами она чувствовала тупые, но не дающие потерять сознание, ушибы. Потом цыган начал тянуть ее к себе. Он оказался наверху, над водой, успев уцепиться за ствол огромной глицинии, которая росла у стены дома. Ее голова тоже была над водой, он держал Иветт за руку. Но ей никак не удавалось встать на ноги. Ощущая ужасную боль, как во сне, она барахталась, захлебываясь, и не могла встать на ноги. К счастью, его рука крепко держала ее запястье. Он подтаскивал ее ближе и ближе, пока она не смогла дотянуться до его ноги. Он снова чуть не пошел ко дну, но удержался за дерево. Иветт отчаянно вцепилась в цыгана, и встала на ноги, он же, повиснув на стволе глицинии, чуть не разорвался надвое.

Вода была ей выше колен. Мужчина и девушка с ужасом смотрели друг на друга, так одинаково похожи на привидения были их лица.

— Иди к ступенькам! — крикнул он. Они были сразу за углом: четыре больших шага! Она посмотрела на него: она не могла идти. Сверкнув на нее глазами, как тигр, он оттолкнул ее от себя. Она зацепилась за стену, и, казалось, вода уменьшилась немного. За углом она пошатнулась, поскользнулась и упала на перила балюстрады ступенек веранды; мужчина прыгнул за ней. Они забрались на ступеньки, когда услышали еще один рев среди общего рева, и стена пошатнулась. Вода снова начала подниматься к их ногам, но цыган открыл дверь в холл. Внутрь они просочились вместе с водой, пытаясь пробраться к лестнице. Когда у них это получилось, они увидели короткую, странную фигуру Бабули, появившуюся в холле из дверей гостиной.

Она подняла руки, пытаясь схватиться за что-нибудь, как только первая вода закружилась вокруг ее ног, и ее рот, похожий на гроб, открылся в хриплом крике.

Иветт ослепла ко всему, кроме лестницы. Слепая, неосознающая ничего, кроме желания удержаться на ступеньках, возвышавшихся над водой, она забиралась наверх, как мокрая, дрожащая кошка. В бессознательном состоянии, промокшая и дрожащая, она не могла распрямиться и держалась за перила, в то время, как дом трясся и вода неиствовала внизу. С трудом до ее сознания дошло, что она знает промокшего цыгана, который в приступе кашля наверху на лестнице, без шапки, с черными кругами под глазами, вглядывался в поднимающуюся воду в холле.

Иветт, слабея, уже теряя последние силы, тоже посмотрела туда и увидела бабушку, подпрыгивающую словно поплавок, с фиолетовым лицом, со слепыми голубыми глазами, полными недоумения, с пеной, клубящейся изо рта. Одной старой фиолетовой рукой она вцепилась в балясину перил, и задержалась на минуту, словно услышав сверкающий звон свадебного колокольчика.

Цыган, который наконец откашлялся, откинув назад волосы, сказал этому ужасному, похожему на пузырь лицу: «Нехорошо! Ах, как нехорошо!»

С низким глухим шумом, похожим на раскаты грома, дом снова пошатнулся, задрожал, послышался странный треск, переходящий в грохот и шипение. Вода поднималась, как прилив на море. Фиолетовая старая рука унеслась, все пропало, все, кроме прибывающей воды.

Иветт повернулась в слепом бессознательном бешенстве, метнулась, как безумное животное, вверх по лестнице, торопясь забраться повыше. Она еще не добежала до дверей своей комнаты, когда вдруг остановилась, парализованная страшным, невыносимым звуком, раздавшимся в тот момент, когда дом качнулся.

— Дом тонет! — неистово завопило бледно-зеленое лицо цыгана. Он впился глазами в ее сумасшедшее искаженное лицо.

— Где труба? Задняя труба? В какой комнате? Каминная труба будет стоять!

Он смотрел ей в глаза со страшной свирепостью, заставляя ее понять и она кивнула со странным, безумным самообладанием, кивнула совершенно спокойно, повторяя: «Тут! Тут! Все в порядке!»

Они вбежали в ее спальню, в которой был узкий камин. Это была большая комната с двумя окнами, по одному на каждой стороне огромной дымовой трубы. Цыган беспрерывно кашляя и весь дрожа, подошел к окну и выглянул вниз.

Внизу, между домом и крутыми склонами гор, катил сплошной дикий неуправляемый поток воды, мчавший разнообразный мусор, обломки построек, зеленую будку Ровера. Цыган не переставая кашлял, с тревогой глядя вниз. Дерево за деревом падали, смытые водой, глубина которой достигла, должно быть, футов десяти. Дрожа и прижимая мокрые руки к груди, с выражением покорности и судьбы на мертвенно-бледном лице, цыган повернулся к Иветт. Пугающий неистовый скрежет разорвал дом, послышался сильный, сотрясающий все вокруг шум прорвавшейся воды. Часть дома обрушилась вниз, пол поднялся и ходил под ними ходуном.

На некоторое время они оба застыли в изумлении. Затем он воодушевился:

— Нехорошо! Очень нехорошо! Это выстоит. Это здесь выстоит. Смотри! Этот камин! Как башня! Да! Хорошо! Хорошо! Раздевайся и ложись в постель. Ты умрешь от холода.

— Все хорошо! Очень даже хорошо, — сказала она, сидя на стуле и повернув к нему белое безумное личико, с жалко свисающими слипшимися прядями волос.

— Нет! — закричал он. — Нет! Снимай с себя одежду, я разотру тебя полотенцем. Я сам разотру. Когда падает дом, тепло умирает. Если не падает, надо жить, а не умирать от воспаления легких.

Кашляя, сильно дрожа, он потянул за край тяжелого от воды вязаного свитера. Чтобы преодолеть дрожь и прекратить пытку холодом, надо было избавиться от этого мокрого жесткого панциря.

— Помоги мне! — крикнул он приглушенно. Она послушно схватила край свитера и потянула изо всех сил вверх. Через мгновение он уже стоял в подтяжках.

— Снимай свою одежду! Растирайся полотенцем! — свирепо командовал он, отчаянно, как на войне.

И, как одержимый, вытолкнул себя из брюк, избавился от мокрой прилипшей рубашки, возникая худым и мертвенно-бледным, дрожа каждой фиброй своего тела от холода и шока.

Он схватил полотенце и начал быстро растирать свое тело, громко стуча зубами. Иветт смутно сообразила, что это мудро. Она попыталась снять платье. Он стянул с нее эту ужасную мокрую, смертельно обнимающую оболочку, потом, продолжая растираться, направился к двери, идя на цыпочках по мокрому полу. Там он остановился, обнаженный, с полотенцем в руке, окаменевший. Он смотрел на запад, куда выходило окно, и наблюдал за заходом солнца над грязным мутным потоком воды, полным смытых деревьев и мусора. Угол дома, где находилась веранда и ступеньки, снесло. Стена обрушилась, выставив обнаженные этажи. Лестницу тоже унесло.

Мужчина неподвижно смотрел на воду. Холодный ветер обдувал его. Затем огромным усилием воли он сжал грохочущие зубы и снова вернулся в комнату, закрыв дверь.

Иветт, голая, мелко дрожащая, чувствующая себя совсем больной, пыталась насухо вытереться полотенцем.

— Все в порядке! — воскликнул он. — Все в порядке! Вода больше не поднимается! Все в порядке!

Он начал растирать ее своим полотенцем. Сам непрерывно весь дрожа, он держал ее крепко за плечо, и медленно, в оцепенении растирал ее нежное тело, пытаясь даже вытереть насухо жалкие склеившиеся волосы.

Вдруг он остановился.

— Сейчас ложись в постель, — скомандовал он. — Мне надо растереть себя.

Его зубы ходили клац-клац-клац-клац, глухим стуком обрезая его слова. Иветт с трудом и в полусознании доползла до своей кровати, продолжая мелко дрожать. Он, делая бессвязные движения, пытаясь держаться спокойно и растереть себя до тепла, опять подошел к дверному проему, чтобы оценить ситуацию.

Вода немного поднялась. Солнце село, и на небе виднелись лишь красноватые отблески. Он сбил полотенцем волосы в черный, мокрый спутанный комок, затем остановился, чтобы отдышаться во внезапном приступе дрожи, снова выглянул в окно, затем опять стал растирать себе грудь, но новый приступ кашля начал одолевать его. На полотенце появились красные пятна: он где-то поранился, но тогда сгоряча не почувствовал боли.

Все еще слышался глухой и жуткий шум воды и гулкие удары в стены. С закатом поднялся холодный, сильный ветер. Дом стонал, раскачиваясь, издавая сверхъестественные жуткие, пугающие звуки.

Ужас заползал в его душу. Он опять подошел к двери. Как только он ее приоткрыл, в комнату ворвался ревущий ветер. За дверью показался внушающий мистический страх пролом, сквозь который он увидел мир, воду, хаос ужасных вод, сумерки, совершенно новую луну высоко над умирающим закатом, и быстро плывущие темные жуткие облака на небе, гонимые холодным, разбушевавшимся ветром.

Снова стискивая зубы от страха, смешанного со смирением, близким к фатализму, он вошел в комнату и закрыл дверь, подобрав с пола ее полотенце, чтобы убедиться, суше оно, чем его и меньше ли в крови, снова принялся растирать голову, и несколько раз подходил к окну.

Он устал и не способен был больше контролировать свои спазмы дрожи. Иветт зарылась в постель и ничего не было видно, кроме дрожащего холмика под белым стеганым одеялом. Цыган положил руки на этот дрожащий холмик, будто составляя ему компанию; он и сам не переставал дрожать.

— Все в порядке! — сказал он. — Все в порядке! Вода падает.

Вдруг она резко откинула одеяло, показалось ее белое лицо и уставилось на него. Она в полусознании всматривалась в его посеревшее, но удивительно спокойное лицо.

— Согрей меня! — простонала она, стуча зубами. — Согрей меня! Я умру от холода. — Ужасная конвульсия, способная сломать и окончательно доканать ее, прошла через ее извивающееся белое тело.

Цыган кивнул и заключил ее в объятия, чтобы успокоить и свою собственную дрожь. Он так сильно дрожал, что был лишь в полусознании. Это был шок.

Похожая на тиски хватка его рук казалась ей единственной стабильной точкой в гаснущем сознании, единственной опорой в грохочущем, качающемся, сотрясающемся, уплывающем вдаль, растворяющемся мире. Это ощущение принесло облегчение ее измученному сердцу, напряженному, готовому разорваться. Его тело, охватившее ее, так необычно, гибко, властно, как щупальцы, дрожащие как электрический ток, несмотря ни на что было твердым, мускулистым. Сила его объятий помогла им обоим успокоиться, утвердиться, обрести вновь непоколебимую веру в жизнь. И наконец, неистовая сила дрожи, вызванная шоком, уменьшилась, сначала в его теле, потом в ее, и между ними воцарилась доверительная близость. И когда это чувство возникло, их исковерканные, до крайности изможденные тела перестали что-либо ощущать, рассудок, казалось, утратил способность понимать. Они заснули.