Урсула была старшей в многодетной семье и это было связано для нее с тягостными заботами. В одиннадцать лет она должна была водить с собой в школу Гудрун, Терезу и Катерину. Мальчик Вильям, прозванный в отличие от отца Билли, был милым, довольно хрупким ребенком трехлетнего возраста, так что он оставался пока дома. Кроме него была еще маленькая девочка Кассандра.

В это время дети ходили в маленькую церковную школу около фермы. Это была единственная, близко расположенная школа, куда миссис Бренгуэн могла отпускать их с легким сердцем и безбоязненно, хотя деревенские мальчишки и дразнили Урсулу «ведьмежонком», Гудрун — «оглоблей», а Терезу — «чайником».

Гудрун и Урсула были в большой дружбе. Гудрун была младше. Худая, высокая, с вялыми телодвижениями, она вечно была погружена в свои собственные фантазии. Она тяготилась действительностью и всячески стремилась избежать соприкосновения с ней, чтобы иметь возможность постоянно оставаться в мире своих грез. Действительная жизнь и все связанное с ней было делом Урсулы. Гудрун слепо и безотчетно доверяла ей во всем. Урсула со своей стороны чувствовала к сестре большую нежность.

Все попытки возложить на Гудрун хоть какую-нибудь ответственность шли прахом. Она плавно и лениво двигалась вокруг, напоминая рыбу в воде, и не обращала ни малейшего внимания ни на что и ни на кого, кроме собственной особы и ее интересов. Все остальное как бы не существовало. Только Урсулу она признавала, выделяя ее из всех.

Ответственность за других малышей доставляла старшей девочке много тревог и неприятностей. Больше всего ее мучили воинственные наклонности отважной Терезы, обладавшей бойким взглядом.

— Урсула, Билли Филлипс дернул меня за волосы.

— А ты что ему сказала?

— Ничего я не говорила ему. Он сам начал. Это он…

И тотчас же все женское поколение Бренгуэнов готовилось к нападению на Филлипсов.

— Ты не должен больше дергать меня за волосы, Билли Филлипс, — с видом превосходства заявляла Тереза веснушчатому рыжему мальчику, прогуливаясь с сестрами.

— Это почему? — возражал Билли Филлипс.

— Потому, что ты не смеешь этого делать.

— Ну, подойди-ка сюда поближе, Чайник. Я тебе покажу, как я не смею.

Тереза подходила к нему с вызывающим видом, и он немедленно дергал ее изо всей силы за черные, вьющиеся волосы. В бешенстве она набрасывалась на него. Следом за ней стремительно налетали Урсула, Гудрун и даже крошечная Кэти, а противоположная сторона получала подкрепление из остальных Филлипсов: Клема, Вальтера и Эдди Антона. Возникала настоящая драка. Бренгуэновские девочки были высокого роста и намного крепче мальчиков. И поэтому, несмотря на свои передники и длинные волосы, они легко одерживали верх, но за это возвращались домой с разорванными передниками и растрепанными волосами. Филлипсовским мальчикам доставляло особое удовольствие рвать передники у Бренгуэновских девчонок и таскать их за волосы.

Дома поднимался скандал. Миссис Бренгуэн не желала, чтобы так продолжалось, она именно не желала. Все ее прирожденное достоинство и чувство приличия были глубоко задеты и оскорблены. И в ближайшие дни викарий начинал поучать школьников: «Это очень печально, что мальчики из Кёссей не умеют вести себя по отношению к девочкам из Кёссей, как джентльмены. В самом деле, что же это за мальчики, которые решаются набрасываться на девочек, толкать их, драться и даже рвать их передники? Эти мальчики заслуживают строжайшего наказания, заслуживают названия трусов, потому что мальчик, который не был бы трусом…» — и так до бесконечности.

Это вызывало в сердцах Филлипсов прилив бессильной злобы, в Бренгуэновских же девочках, в особенности в Терезе, сознание собственного превосходства. Вражда продолжалась. Иногда она прерывалась неожиданным проявлением тесной дружбы. Тогда Урсула становилась подружкой Клема Филлипса, Гудрун — Вальтера, Тереза дружила с Билли, и даже маленькая Кэти находила себе пару в лице Эдди Антона. Но по существу ни Урсула, ни Гудрун не чувствовали стремления к близости с Филлипсовскими мальчиками. Это была минутная прихоть — поиграть в подружек этих мальчиков.

Снова миссис Бренгуэн восставала против.

— Урсула, я совсем не желаю видеть, как вы болтаетесь по дороге с мальчиками. Слышишь, что я тебе говорю? Прекрати, пожалуйста, свое хождение, тогда и все остальные бросят вслед за тобой.

Как ненавидела Урсула возложенное на нее представительство маленького Бренгуэновского клуба! Она никогда не могла олицетворять себя в одиночку, она всегда была Урсула-Гудрун-Тереза-Катерина, позже к ней прибавился Билли. Но помимо этого, она сама не желала больше Филлипсов. Они успели ей надоесть.

Постепенно, однако, союз Бренгуэны-Филлипсы распался, благодаря подчеркнутому превосходству Бренгуэнов. Они были богаты и имели доступ на ферму Мерш. Школьные учителя относились к девочкам с уважением, викарий разговаривал с ними, как с равными. Девочки возомнили о себе, и стали держаться высокомерно.

— Ну, конечно, ты ведь не какая-нибудь Урсула Бренгуэн, безобразная рожа, — говорил Клем Филлипс, покрываясь жгучим злым румянцем.

— Я просто лучше вас, вот и все, — возражала Урсула.

— Воображает, что лучше. Это с этакой-то мордой! Урсула Бренгуэн — безобразная рожа, — принимался он дразнить, стараясь своим криком увлечь за собой остальных. И снова наступал период вражды. Как Урсула ненавидела их насмешки! Это заставило ее совсем охладеть к Филлипсам.

Она страшно гордилась своей семьей. Все Бренгуэновские девочки гордились своим происхождением. В силу природных качеств, поддерживаемых воспитанием, они обращали внимание только на собственную семью, совершенно забывая, что она в своем существовании связана с другими людьми. Урсуле никогда в жизни не приходило в голову, что кто-то может быть о ней плохого мнения. Она полагала, что всякий, кто ее знал, должен быть удовлетворен ею и признать ее такой, как она есть. Она думала, что все похожи на нее и все равны ей. Она глубоко страдала, когда ошибалась в ком-нибудь, и никогда не прощала ему этого.

Когда Урсуле исполнилось двенадцать, и ей стала надоедать и школа, и общество деревенских ребят со всей ограниченностью их интересов и завистью к ней, Анна послала ее с Гудрун в среднюю школу в Ноттингам. Урсуле это дало большое успокоение. Она жаждала освободиться от этой жизни, ограничивающей и стесняющей ее, от этой мелкой зависти, мелких счетов и мелочных интересов. Для нее было пыткой, что Филлипсы были ограниченнее и посредственнее ее, что они обращали внимание на всякие мелочи, что они гордились ничтожными, бессмысленными преимуществами. Она жаждала общества равных себе, но она не согласна была унизиться сама. Ей так хотелось, чтобы Клем Филлипс был ровней ей. Но по несчастному стечению обстоятельств, как только он оказывался рядом с ней, она чувствовала, что он ее давит, душит и стесняет, и она стремилась во что бы то ни стало освободиться от него.

Оказалось, что освободиться было довольно легко, надо было отойти от окружающего. Переход в Ноттингамскую школу предоставлял эту возможность. Она оставила свою маленькую школу, ограниченных учителей, Филлипсов, которых она пыталась полюбить, но разочаровалась в них и не могла забыть им этого. Она инстинктивно опасалась всех ограниченных и тупоумных людей, как лань боится собак, и плохо зная людей вообще, она не умела оценивать их правильно. За эталон она брала себя и своих родственников.

Таким образом, она была рада избавиться от тесной, ограниченной жизни Кёссей. Там, вдали, жизнь представлялась ей необъятной, там чудилось ей множество достойных людей, которых она будет любить.

Она ездила в школу по железной дороге и должна была уходить из дома в четверть восьмого, с тем, чтобы вернуться только в половине шестого. Она была довольна этим, так как дом становился тесен и в нем чувствовалась перенаселенность. Там целый день была буря, от которой некуда было деваться. Урсула ненавидела такую многолюдность и шумливость.

Дом был полон движения. Дети были здоровые и шумные, а мать заботилась исключительно об их физическом развитии и здоровье. По мере того, как Урсула росла, эта шумная обстановка становилась для нее кошмаром. Позже, когда она увидела картину Рубенса с целым потоком нагих детей и узнала, что она называется «Плодородие», она содрогнулась и почувствовала отвращение ко всему свету. Еще ребенком она испытала, что значит жить среди целого потока детей, в духоте и тесноте этого плодородия. Ребенком она чувствовала к матери неприязнь, была страстно восстановлена против нее, остро ощущая недостаток духовности, благородства и умственного развития.

В дурную погоду дом обращался в сплошной ад. Дети выбегали под дождь, шлепали по лужам под мрачными тисовыми деревьями и возвращались вскачь по вымощенному плитами мокрому полу кухни, в то время как старая служанка ворчала и ругалась.

Они то разваливались на диване, то отчаянно колотили одним пальцем по пианино, пытаясь изобразить жужжащий улей, то катались по ковру у камина, задрав ноги вверх с зажатою между ними книгой; то, наконец, добирались потихоньку до верхних комнат, чтобы отыскать там «нашу Урсулу», и с громким шепотом, повисая на ручке запертой двери, монотонно и таинственно взывали: «Урсула, Урсула!»

Мать только радовалась, глядя на них.

— Пусть лучше балуются и шумят, чем куксятся и капризничают, — говорила она.

Но подраставшие девочки жестоко страдали от этой кутерьмы. Урсула была как раз в том возрасте, когда сказки Андерсена и братьев Гримм откладываются в сторону ради романтических, любовных историй.

Она стояла в спальне, прислонившись к окну, с волосами, рассыпавшимися по плечам, с восторженным лицом, глядя на церковный двор и маленькую церковку. Это ведь был замок с башнями, откуда сейчас должен выехать рыцарь Ланселот и, проезжая мимо, послать ей приветствие. Его пурпурный плащ уже мелькает под мрачными тисовыми деревьями, а она… Ах, она остается одинокою девушкой, заключенной высоко, в башне, и будет чистить его грозный щит и плести покров для него с девизом верности, и ждать, ждать в одиночестве, высоко над всеми, ждать, ждать…

В эту минуту на лестнице слышался шорох, переговоры, затем сдержанный шепот за дверью, скрип ручки и, наконец, взволнованный голос Билли:

— Заперто, заперто!

Затем следовали толчки и удары детских коленок в дверь, и, наконец, настойчивый, требовательный зов:

— Урсула! Наша Урсула! Слышишь? Наша Урсула!

Ответа не было.

— Урсула! Наша Урсула!

Имя повторялось много раз. Ответа не было.

— Мама, она не хочет отвечать, — раздавалась жалоба. — Она, наверное, умерла.

— Убирайтесь вон! Я совсем не умерла. Чего вам тут надо? — слышался сердитый голос девочки.

— Открой дверь, наша Урсула! — слышалась жалобная просьба.

Все мечты разлетались в прах. Ей приходилось открывать дверь. Снизу было слышно, как дребезжало ведро, передвигаемое по каменным плитам кухни, где служанка мыла пол. Дети гурьбой вваливались в спальню и засыпали Урсулу вопросами.

— Что ты здесь делала? Зачем ты заперлась?

Позже ей удалось найти ключ от чулана и, укрывшись там, она поглощала книги, сидя на мешках. Здесь мечты ее принимали иной характер.

Иногда она была единственной дочерью старого лорда, а иногда волшебницей! День за днем протекали в блаженной тишине, а она, подобно духу, скользила по залам безмолвного старинного замка, или плавно двигалась по террасам.

Тут она внезапно чувствовала огорчение: ведь ее локоны были темные, а волшебнице полагается быть светловолосой и с белой кожей. Темный цвет её волос доставлял ей в эти минуты большое горе. Это ничего не значит, думала Урсула, она их перекрасит, когда вырастет, или будет подставлять под солнечные лучи, чтобы они совсем выцвели. А пока она будет носить белую шапочку из настоящего венецианского кружева.

Молча движется она по террасам, ящерицы лежат тихо, дожидаясь, когда на них упадет ее тень, чтобы они получили способность двигаться. В глубокой тишине она слушает журчание фонтана и вдыхает аромат роз, повисших роскошными гирляндами в неподвижном, как бы застывшем воздухе. Она двигается в этом царстве красоты, мимо озера, мимо лебедей, к старинному парку, где под громадным дубом лежит пятнистая лань с вытянутыми красивыми пушистыми ногами, а ее пестрый детеныш нежится в лучах солнца.

Лань — ее подруга. Как волшебница, она поймет рассказы лани о том, что говорят солнечные лучи.

Раз, по забывчивости и неосмотрительности, она забыла закрыть дверь на замок. Дети добрались и сюда. Кэти порезала палец и заревела, Билли понаделал зазубрин на тонких инструментах отца и вообще порядком напортил. Поднялась большая суматоха.

Мать ворчала недолго. Урсула заперла опять комнату и думала, что тем дело и кончится. Но немного погодя показался отец с зазубренным инструментом в руках, с раздраженным выражением лица и нахмуренным лбом.

— Какого черта понадобилось кому-то отпирать дверь в чулан? — гневно кричал он.

— Это Урсула отпирала дверь, — ответила мать.

У отца в руках была тряпка. Он повернулся, взмахнул и хлестнул ею по лицу девочки. Тряпка хлопнула, девочка словно окаменела. Потом она осталась стоять неподвижно с упрямым и замкнутым лицом. Но сердце ее горело. Несмотря на все усилия, слезы поднимались все выше и выше. В отчаянии она повернулась и ушла. Но на сердце была жгучая обида, а походка ее выражала гордое упорство. Отец внимательно наблюдал за ней; первоначальное ощущение торжества и победы, доставившее ему несколько мгновений удовольствия, сменилось чувством острой жалости.

— Я не вижу никакой надобности хлестать девочку по лицу, — холодно заметила мать.

— Удар тряпкой не мог причинить ей боли, — возразил он.

— Да, но ничего хорошего он ей не принес тоже.

Проходили дни, проходили недели, а сердце Урсулы горело страданием от этой грубой выходки. Она чувствовала себя жестоко оскорбленной. Разве он не знал, как она чутка на всякую обиду, как сильно действует на нее всякая насмешка и оскорбление? Он знал это лучше, чем кто-либо и все-таки он решился на такой поступок. Он желал унизить ее в самых сокровенных ее чувствах, уязвить ее самолюбие, подавить ее тяжестью оскорбления.

Сердце ее замкнулось в своем горе, и все существо сосредоточилось на этом чувстве. Она не забудет, она не может забыть, она никогда, никогда не сможет забыть этого совсем. Позже, когда любовь к отцу вернулась к ней, чувства сомнения и недоверия к нему продолжали тихо тлеть в глубине ее сердца, недоступные внешнему взору. Больше она не принадлежала ему безраздельно. Медленно, постепенно сомнение и недоверие все сильнее разгорались в ней, пока, наконец, не уничтожили совсем их взаимопонимание.

Она стала много бродить одна, страстно любя всякое движение и напряженно наблюдая его в природе. Особенно радовали ее маленькие ручейки, и если ей удавалось отыскать их, она испытывала большое счастье. Их певучее журчание как будто передавало что-то творившееся в ее душе. Часами она могла просиживать у ручья или реки, на корнях старой ольхи, и смотреть, как вода пробивается между сучками упавшей ветки. В глубине мелькали маленькие рыбки, казавшиеся видением фантазии, по кромке воды подпрыгивала трясогузка или еще какая-нибудь птичка, прилетевшая попить. Но больше всего радости своим фиолетовым отливом доставлял ей зимородок. Тогда она бывала вполне счастлива. Ведь это же был ключ к волшебному миру, он был таким очевидным доказательством, что волшебство и чары существуют на свете.

Или в своих мечтах она тесно переплетала реальную действительность со своими фантазиями: отец становился Одиссеем, странствующим во внешнем мире; бабушка окружалась ореолом ее таинственного далекого прошлого — девушки-крестьянки с венками из голубых цветов на голове, суровая зима с глубоким снегом, сани, темнобородый дедушка, их брак, война, его смерть. Потом она принималась фантазировать о себе, она ведь была польской княжной, а совсем не Урсулой Бренгуэн; здесь в Англии она была заколдована и утратила свой настоящий облик. Дальше шли туманные фантазии из прочитанного. Но она должна была расстаться со всем этим ярким окрашенным, переливающимся самыми разнообразными цветами, миром фантазии и отправиться в среднюю школу в Ноттингаме.

Она боялась ехать туда, мысль о поездке была для нее мучительна. Все дело было в том, что она имела привычку кусать ногти и жестоко стыдилась своих безобразных кончиков пальцев. Этот стыд угнетал ее, целые часы проводила она, стараясь изобрести предлог, чтобы не пришлось снимать перчатки. Ах, если бы можно было просто сделать вид, что она забыла их снять или сказать, что она обварила себе пальцы…

Там, в Ноттингамской школе она должна была, наконец, достигнуть подобающего положения и состояния. Там все девочки были барышнями. Она будет вращаться среди свободных, независимых людей, среди равных ей подруг, там не будет места пошлости. Ах, если бы только она не обкусывала своих ногтей! Если бы у нее не было этого порока. Она так жаждала быть совершенной и жить высокой благородной жизнью.

Для нее было большим огорчением, что отец совсем не приложил старания представить ее. Как обычно, он был немногословен, словно мальчик на посылках, добросовестно исполняющий свое поручение, и выглядел так неважно одетым, по-будничному. Урсула же для своего вступления в новую жизнь предпочла бы торжественный церемониал с парадными одеяниями.

Теперь ее фантазия обратилась на школу. Начальница, мисс Грей, имела какую-то особую красоту характера, свойственную школьным учительницам. Здание школы напоминало дом джентльмена. От проезжей дороги оно отделялось широкими мрачными полянами. Комнаты были обширны, хорошо обставлены, а с задней стороны был вид на поляны, поросшие кустарником, группы деревьев, покрытый травою склон, где раскинулся древесный питомник, на город, вырисовывавшийся очертаниями отдельных крыш и куполов зданий.

Так Урсула водрузилась на этой горе, возвышавшейся среди дыма, поднимавшегося из фабричных труб над шумным движением города. Она была счастлива. Здесь, в школе, воздух казался ей особенно чистым по сравнению с фабричной копотью.

Она чувствовала себя на горе премудрости, вершины которой она еще не достигла. И сердце ее было полно рвения и жара добраться скорее до самого верха, чтобы оглянуться на все, лежащее кругом. Она жаждала изучить все предметы: латынь, греческий, математика и французский влекли её к себе неотразимо. Выписывая в первый раз буквы греческого алфавита, она дрожала, как бедный человек, пришедший с просьбой. Латинские глаголы очаровывали ее, как первобытная земля, от них веяло на нее своеобразным ароматом; она чувствовала, что они имеют какое-то особенное значение, хотя этого значения она уловить не могла. Тем не менее они производили на нее сильнейшее впечатление своею значительностью.

Когда она узнала, что х² — у² = (х + у)(х — у), то сразу ощутила, что она, наконец, поняла нечто, без чего дальше никак нельзя, и на нее как будто пахнуло каким-то особым, необычным воздухом. Ей доставило большую радость написанное ею французское упражнение: j’ai donné le pain á mon petit f rére.

Все эти вещи звучали ее сердцу призывом рога, возбуждающим, радующим и толкающим вперед к достижению совершенства. Она всю жизнь помнила свои коричневые «Первые уроки по французской грамматике, Лонтмана», свою «Via Latina» с ее красным обрезом и серую маленькую книжку по алгебре. В них было что-то волшебное.

В учении она обладала быстротой сообразительности и большой восприимчивостью, но тщательной, добросовестной ученицей она не была никогда. Если что-либо не поддавалось ее пониманию сразу, она и не пыталась выучить или понять. Постепенно ее сумасшедшее отвращение ко всем задаваемым обязательным урокам, ее нескрываемое презрение ко всем преподавателям и учителям, ее дерзкая надменная манера обращения сделали ее невыносимой. Она была вольным, непокорным существом и в своем возмущении открыто заявляла, что для неё нет ни правил, ни законов. Она считалась с одною только собой. Отсюда возникала бесконечная ее борьба с каждым, в которой, в конце концов, она бывала побеждена, после того, как успевала проявить наибольшее упорство и излить в отчаянии все свое сердце: потом, пройдя это испытание, она понимала то, что должна была бы понять раньше, и продолжала свой путь умудренная опытом и опечаленная жизнью.

Урсула и Гудрун ездили в школу вместе. Гудрун была тихим, нелюдимым, сторонившимся всех созданием, всячески избегавшим быть замеченным и думавшим только о том, чтобы снова погрузиться в мир своих фантазий. Она инстинктивно оберегала себя от всякого соприкосновения с жизнью и преследовала свои собственные цели, живя мечтами и вымыслами, не имевшими ничего общего с реальной действительностью.

Она совсем не была умна и полагала, что ума Урсулы вполне хватит на двоих. Раз Урсула понимает, зачем же ей, Гудрун, тогда и заботиться? Всю ответственность и все руководство обеими жизнями она возлагала на свою сестру. Сама она предпочитала оставаться равнодушной и безразличной ко всему. Оказавшись в классе одной из последних, она лениво усмехнулась и с довольным видом сказала, что теперь она чувствует себя в безопасности. Ни гнев отца, ни вид смертельно оскорбленной матери не произвели на нее должного впечатления.

— Скажи, пожалуйста, зачем, собственно, плачу я за тебя деньги в Ноттингаме? — с глубоким раздражением спросил отец.

— Вы очень хорошо знаете, папа, что можете и не платить, — ответила она с небрежным видом, — я буду очень рада остаться дома.

Она ощущала себя дома счастливой. Урсула этого не могла. Незначительная, вялая в чужих стенах, Гудрун, попадая домой, чувствовала себя уютно и удобно, как зверь в своей норе. Урсула, наоборот, теряла всю свою живость и бодрость, не могла побороть в себе смущения, как будто не хотела или не могла быть собой.

Тем не менее воскресенье оставалось для обеих желанным днем недели. Урсула страстно тяготела к нему, как к символу безграничного спокойствия и мира. Всю неделю она переживала ряд опасений, чувствуя над собой тяготение внешних сил, не желающих признавать ее. Она всегда не любила и боялась авторитетов, и ей это очень мешало. Она знала, что могла бы поступать по-своему, если бы сумела устраниться от чужого влияния и от борьбы с признанными авторитетами. Но сдаться, уступить для нее значило потерять себя, почувствовать себя сломанной. Это было для нее большой угрозой.

Она всегда инстинктивно опасалась каких-то жестоких и безобразных выходок, неминуемо ожидающих ее, всегда чуяла завистливую чернь, подстерегающую ее, как нечто исключительное, и это ощущение наложило резкий отпечаток на ее внутренний мир. Где бы она не находилась — в школе, или среди друзей на улице, в поезде, она всегда инстинктивно сжималась, старалась стать меньше и незначительнее из страха, что ее внутреннее Я будет открыто, извлечено, и подвергнется жестокому нападению со стороны обиженной пошлости, среднего Я.

В школе она теперь чувствовала себя увереннее и знала, где может проявить себя и где должна сдержаться. Но совершенно свободной она становилась только по воскресеньям. Однако, уже четырнадцатилетней девочкой она стала чувствовать, что в доме нарастает неприятие её. Она знала, что была там чуждым элементом, вносящим тревогу и раздражение. И все-таки по воскресеньям чувствовала, что дома может быть сама собой, вольной, не боясь ничего, не опасаясь никаких недоразумений.

Даже в самую плохую погоду воскресенье бывало для нее благословенным днем. Урсула просыпалась с чувством бесконечного успокоения. Она удивлялась, почему на душе у нее так светло. Потом вспоминала, что сегодня воскресенье. Ее охватывала беспредельная радость, бросавшая свой отсвет на все окружающее, она испытывала ощущение безграничной свободы. На двадцать четыре часа весь внешний мир отодвигался назад. Существовало только одно воскресенье, воскресный мир.

Ей нравился даже обычный беспорядок в доме. Счастье было, если ребята ухитрялись проспать до семи утра. Обычно, вскоре после шести, слышалось чириканье отдельных птиц, затем уже громкое совместное щебетанье, возвещающее наступление нового дня, и затем слышался топот маленьких резвых ножонок, дети начинали мелькать там и сям, в развевающихся рубашонках, с розовыми ступнями и блестящими, рассыпающимися волосами, чистыми после субботнего мытья. Казалось, чистота тела вызывала в их душах еще большее возбуждение.

Как только весь дом наполнялся стремительным движением полуобнаженных детей, поднимался кто-нибудь из родителей: или мать, свободная и непринужденная, с ее густыми растрепанными волосами, нависшими над одним ухом, или отец, заспанный, еще теплый, взлохмаченный, с незастегнутым воротом рубашки.

И девочки наверху слышали такой разговор:

— Ну, Билли, зачем же ты вскочил, — раздавался громкий, звучный голос отца, или полные достоинства слова матери:

— Я сказала, Касси, чтобы этого больше не было.

Было очень занятно, как голос отца мог звучать гонгом, а сам он оставаться совершенно неподвижным, тогда как мать говорила величаво, как королева на приеме, а блуза ее развевалась вокруг и волосы не были заколоты и убраны, а ребята неистовствовали, как нечистая сила.

Наступало время завтрака, и девочки спускались вниз в вавилонское столпотворение, а полуобнаженные ребята продолжали мельтешить по всему дому, показывая свои ноги и все части тела по очереди. Наконец, их ловили, чтобы облечь в чистые воскресные рубашки. Но прежде чем рубашка была наброшена на блестящую светлую голову, обнаженное тельце ускользало снова и принималось валяться по овчине, служившей ковром в гостиной. Мать, отправляясь следом, громко выражала свой протест, держа рубашку, как западню, металлический голос отца разносился по всему дому, а голый ребенок катался на спине по овчине и радостно взывал:

— Мама, я выкупаюсь в море!

— Долго я буду ходить за тобой с рубашкой? — строго вопрошала мать. — Ну, поднимайся, живо.

— Я выкупываюсь в море, мама!

— Надо сказать купаюсь, а не выкупываюсь, — с достоинством поправляла мать. — Ведь я жду тебя с твоей рубашкой.

Наконец, рубашки оказывались надетыми, чулки натянутыми, штанишки застегнутыми и маленькие юбочки завязанными. Но слабым местом в семье был всегда вопрос о подвязках.

— Где твои подвязки, Касси?

— Я не знаю.

— Ну, пойди поищи.

Но на самом деле старшие дети мало заботились о том, чтобы их найти. Касси долго и усердно ползала в поисках всюду под мебелью, причем успевала запачкаться до неузнаваемости, к великому огорчению всех, и за мытьем лица ее и рук вопрос о подвязках как-то забывался.

Позже Урсула приходила в негодование, видя, как мисс Касси шествует в церковь из воскресной школы со спустившимся до пят чулком и голой коленкой, запачканной в земле.

— Это позор, — громко говорила Урсула за обедом, — люди подумают, что мы живем, как свиньи, и никогда не моем детей.

— Пусть думают, что хотят, — спокойно отвечала мать. — Я знаю, что дитя вымыто, и если меня это удовлетворяет, то этого довольно и для всех. Она не может заботиться сама ни о чулках, ни о подвязках, и не ее вина, что ее отпустили без них.

Это вечное недоразумение с подвязками продолжалось, пока ребенок не начинал носить длинные юбки или длинные штаны.

В этот торжественный день семья Бренгуэнов отправлялась в церковь по проезжей дороге, обходя садовую изгородь, чтобы не карабкаться через стену прямо в церковный двор. В такой день это не разрешалось родителями. Да и сами дети оказывались строгими блюстителями благопристойности, ревниво приглядывая друг за другом.

Действительно, после воскресной службы весь дом становился чем-то вроде святилища, в котором все дышало спокойствием и миром, озарявшим все своим светом, как лучезарная странная птица. В комнатах разрешалось только чтение, тихие рассказы друг другу и спокойные занятия, вроде рисования. На воле всякая игра должна была носить сдержанный характер. Если слышался шум, визг или выкрики, отец проявлял такое раздражение, поддерживаемый старшими детьми, что младшие тотчас же смирялись, испуганные возможностью отлучения.

Дети достаточно наблюдали сами за собой. Стоило Урсуле по своему тщеславию запеть, как Тереза кричала ей:

— Это не воскресная песня, наша Урсула.

— Ты ничего не понимаешь, — гордо отвечала ей Урсула. Тем не менее она смущалась, звук ее голоса слабел и замирал, не докончив песни.

Воскресенье было для нее очень дорого, хотя она и не отдавала себе в этом отчета; ей казалось, что в эти дни она находится в каком-то таком необычайном, неведомом месте, где душа ее может отдаться бесконечным грезам, не подвергаясь никакому нападению враждебных сил.

Тем не менее это не мешало Урсуле иногда в ссоре ударить Терезу по лицу даже и в воскресенье. Но это не считалось грехом, это было просто злым поступком. Не было грехом и то, что Билли потихоньку удирал из воскресной школы. За это он был просто дурной мальчик. Грех это было что-то безотносительное, вечное и постоянное, а дурное поведение и злые поступки были временными и относительными. Когда Билли, поймав где-то на лету слово «грешница», обозвал так Касси, все очень возмутились. Но за щенком-гончей, вертлявой и шкодливой собачонкой, крепко установилось прозвище «грешница».

Бренгуэны избегали практического приложения религии к обыденной жизни. В ней они искали не свода правил поведения на каждый день, а чего-то вечного, нерушимого и сверхъестественного.

Мать не разделяла этого стремления. Она вообще не желала знать ни о чем сверхчеловеческом и никогда не сочувствовала страсти Бренгуэна к мистическому.

В этом отношении Урсула была целиком на стороне отца. Подростком в тринадцать-четырнадцать лет она бывала глубоко раздражена равнодушием матери к религиозным вопросам. Какое дело было Анне Бренгуэн до Христа, бога и ангелов? Она была олицетворением кипучей ежедневной деятельности. Дети рождались один за другим, и она была средоточием всей мелочной деятельности семейного обихода. Инстинктивно она чувствовала большую досаду против мужа за его рабское служение церкви, за его смутное стремление преклоняться перед неведомым, незримым богом. С какой стати думать об этом непознаваемом боге, когда у человека на шее семья? Надо сначала справиться со всем тем, что составляет непосредственную часть его жизни, а затем уж заниматься поисками чего-то вне и выше ее. Но Урсула именно стремилась найти что-нибудь непохожее на обычную жизнь. Ее глубоко возмущали постоянные дети и домашнее хозяйство, ибо это носило в себе что-то низменное. Для нее Христос был символом иного мира, отличного от окружающего ее. Воскресная служба давала ей всегда толчок к новым размышлениям. Ее глубоко затронули слова евангелия: «Легче верблюду пройти через игольное ушко, нежели богатому человеку войти в царство небесное». Обычно эти слова толковались так, что под игольным ушком подразумевается маленькая калитка для пешеходов, сквозь которую большой верблюд со своим горбом и навьюченными на него тюками, конечно, не в силах протиснуться, но маленький, при условии некоторого риска, может пролезть, потому что, как говорили учителя воскресной школы, нельзя богатого человека совершенно лишить доступа в царство небесное.

Ей нравилось, что на Востоке люди так склонны к гиперболам; этим они завоевали ее сердце.

И тем не менее, в этих словах заключался смысл, которого не могло уничтожить ни разъяснение о калитке, ни какие-либо гиперболы. Этот смысл не терял своего значения. Как связать между собой игольное ушко, богатого человека и царство небесное? И какое игольное ушко здесь подразумевается, какая степень богатства, и какая награда в царстве небесном? Кто может разъяснить это все? Здесь кроется какая-то абсолютная истина, и все относительные толкования разъясняют ее только наполовину.

Можно ли понимать эти слова буквально? Был ли ее отец богатым человеком? Мог ли он попасть в царство небесное? Или он был богат только наполовину? Или скорее беден? Во всяком случае, пока он не раздаст все свое имение бедным, ему трудно будет попасть в царство небесное. Ушко иглы будет для него очень тесным. Она почти желала, чтобы он был неимущим бедняком. Если строго держаться подлинного смысла этих слов, то всякий, имеющий что-либо, может считаться богатым. Она мысленно представляла себе, как отец раздает крестьянам их округа пианино, обеих коров, свои деньги в банке, представляла, что они будут так же бедны, как семья Веррис, и жестоко мучилась. Она этого совсем не хочет. Она не может согласиться на это.

— Значит, — думала она, — надо оставить в стороне все это царство небесное, вот и все. Нечего об этом и раздумывать, какое бы игольное ушко здесь ни подразумевалось. Больше она не ломала себе голову над разрешением этой задачи.

Она не станет бедной, как Веррисы, что бы об этом ни толковали все изречения на свете; она не хочет быть грязным, жалким созданием, подобным им.

Так отказалась она от буквального применения текста.

Большим удовольствием было для Урсулы рассматривать коллекции фоторепродукций с картин итальянских художников: Джотто, Фра Беато Анджелико и Филиппо Липпи. Они были знакомы ей с детства, и у нее в памяти запечатлелись мельчайшие детали отдельных картин. Цветы, сияние, ангелы, демоны Фра Анджелико приводили ее в восторг, но изображение всемогущего бога, окруженного ангелами, всегда раздражало и возмущало. Неужели эта бессмысленная фигура в торжественных одеяниях воплощает в себе смысл всего бытия и может служить центром мира? Такие милые ангелы, такое чудесное сияние, и все это только для того, чтобы окружить плоского, банального бога. Она чувствовала острое недовольство, но была еще не в силах разобраться во всем до конца.

Много чудесного и удивительного было кругом в самой жизни. Наступала зима, и длинные ветви сосен тонули своими концами в пушистом снегу, ярко выделяясь зелеными иглами на белоснежном фоне. Снежное поле было усеяно самыми разнообразными следами птиц и животных. То виднелась прямая, блестящая дорожка, протоптанная фазанами, то лохматые следы кроликов с двумя парами оттисков передних и задних ног; заяц оставлял более глубокие отпечатки, и следы его задних ног, сливаясь вместе, образовывали глубокую ямку; следы кошек напоминали вдавлины горошин в стручках, а птичьи лапки вырисовывались тонким, кружевным узором. Зима вызывала чувство ожидания приближающегося Рождества. По вечерам в мастерской тайком зажигалась свеча и слышался звук сдержанных, негромких голосов. Мальчики готовились к рождественскому представлению. Два раза в неделю в церкви, при свете ламп, происходили репетиции хора, устраиваемые отцом для разучивания старинных рождественских гимнов. Девочки принимали в них участие. Все вокруг приобретало таинственный, увлекательный, особый смысл. Каждый готовился к чему-нибудь.

До Рождества оставалось совсем немного. Девочки коченеющими пальцами украшали церковь гирляндами из остролистника, ели и тиса, пока вся она не приобретала праздничный вид. Урсула вешала над деревьями и над люстрой ветки омелы, сажала на сучок тиса серебряного голубя, и вся церковь обращалась в таинственный тенистый уголок.

В хлеву для коров мальчики мазали гримом лица для репетиции в костюмах. В чулане уже висела мертвая индейка с распростертыми пестрыми крыльями. Наступало время стряпать рождественские пироги.

Чувство ожидания все усиливалось. На небе показывалась вечерняя звезда, рождественские гимны были готовы звучать повсюду. Звезда была сигналом неба, земля должна была ответить на него своим приветствием. Наступал вечер, сердце радостно билось, руки были полны подарков для раздачи. Слова вечерней церковной службы отзывались с трепетным волнением в душе.

Проходил вечер, наступало утро, происходил взаимный обмен подарками. Радость и мир водворялись в каждом сердце. В рождественском концерте сменялся хор за хором, всякая вражда исчезала, все протягивали руки навстречу друг другу; мир распространялся по всей земле; душа ликовала и пела.

Но утренние часы сменялись дневными, день переходил в вечер. Рождественский день постепенно терял все свое очарование, делался бесцветным, плоским, заурядным праздником, не говорящим сердцу ничего. Как это было горько! Такое чудное, великолепное утро и такой будничный день и вечер, в течение которых медленно, безвозвратно гасло чувство утреннего восторга и душевного подъема; гибло как слишком рано распустившаяся почка, захваченная весенним заморозком. Ах, зачем это Рождество было таким обыденным, пошлым праздником с традиционными блюдами и горой игрушек! Неужели взрослые не могли забыть будничные повадки своей души и отдаться целиком восторженному настроению? Куда девалась радость, во что обращался восторг? Отец сидел мрачный, расстроенный, чувствуя, что этот день ничем не отличается от других дней, и что в душах нет никакого внутреннего подъема и просветления. Мать становилась для него пустым местом, как будто бы он навсегда изгнал ее из своей жизни. День наступил, и прошел, но ожидаемой радости он не принес. Все погасло, поникло и приняло обычные застывшие формы. Может быть, острое чувство быстрого разочарования во всем и стремление к новому, исключительному, к поиску неизведанного, сверхъестественного Урсула унаследовала от отца.