Я, помню, был тогда беспечным малым,

Степей не понимал я до поры.

Томило солнце жаром небывалым

Родного края травы и бугры.

На облака глядел из юрты старой,

Той ночью звезды в очаге цвели,

А я лежал, смотрел на лунный шар я,

Крикун, счастливец, баловень семьи.

За волосы потеребив, к рассвету

Меня поднял тургайский ветерок.

И я пошел, пошел —

привала нету.

Путь неизвестен, и неведом срок.

Видать, в ходьбе тогда и возмужал я,

В кирзовые обулся сапоги.

И услыхал вдали размах пожара

И материнский голос: «Помоги!»

Надвинулась зима, крутила люто,

Разрывы бомб аукались в виске.

В запасе у солдата есть минута

И неприкосновенный клад в мешке.

Мы из оружья делали постели,

Друзьям безмолвным в верности клялись,

В сыром лесу о Щорсе песни пели, —

Нам песни эти по душе пришлись.

В душе солдатской силы жаркой много

Я умирал и поднимался вдруг.

От пули прервалась моя дорога,

Добрался до Берлина верный друг.

Как буерак степной — неровен, долог,

Так на руке, на левой, — шрам немой,

А в правой,

словно огненный осколок,

Все рыщет карандаш бессонный мой.