Не помню я, осиротевший рано,

Обличия земного твоего,

Ни цвета глаз, ни очертаний стана,

Ни грусти, ни улыбки — ничего.

Твой след ищу, как в мареве тумана,

А где найти — не ведаю того.

Черты твои какими в жизни были?

Об этом я расспрашивал старух

И камень на кладбищенской могиле,

Листву и травы, обратив к ним слух.

Мне старица рекла, что ты имела

С лепешкой смуглой схожее лицо,

Что родинка у края губ темнела

И гибок стан был, словно деревцо.

Поведала другая из крестьянок:

— Мы дважды в день коров доили с ней.

— Ко мне она являлась спозаранок

Умыть лицо, — пролепетал ручей.

Гора сказала: — С облаком бок о бок

Мой склон не раз мотыжила она.

— Носила платье, — похвалился хлопок, —

Из моего простого волокна.

Вздохнул репей: — Жестоких ран немало

Ее ногам я наносил в траве. —

Пропел родник: — Шла по воду, бывало,

Она, держа кувшин на голове.

Призналась туча: — Солоней, я помню,

Всех слез моих была ее слеза. —

И молвил гром: — Она пугалась молний,

В грозу боялась поднимать глаза.

Перед двумя властителями духа,

Чьи имена адат и шариат^{2},

Была ты, мать, как пригорошня пуха,

Беспомощна всю жизнь свою подряд.

И прятала лицо в платок узорный,

И пред муллою твой немел язык.

Увенчанный стихом, нерукотворный

Тебе я в сердце памятник воздвиг.

Поток реки, подобный сабле голой,

И отчего гнезда любую пядь,

И флаг тюльпаноогненный над школой

Люблю, как ты мне завещала, мать.

Пусть голос твой, преодолев забвенье,

В моей строке звучит, пока живу,

Вновь пожилую женщину селенья

Я матерью при встрече назову.