Так время пробежало черной кошкой

по закоулкам.

И лицо зимы

с простыми и суровыми чертами

размылось в стеклах.

Только этот лист сковало льдом…

В котором отразится

во сне ли явленное или наяву —

как в зеркале,

чтобы шипы воспоминаний

не раз отверзли нам глаза души:

усталые от дней однообразья,

искусственного солнца с лживым блеском,

ворованного неба, даже жизни,

столь не осмысленной порою до конца.

Блестит сосулька, сладкий зуб зимы.

И вздох трубы, и выдох человека

с теплом, как в только что убитом звере, —

полотнищем трепещут на ветру.

И вот, как если б сотню лет спустя,

когда всем-всем — от красок и до звуков —

перенасыщен дух,

я вновь прошу

вернуть мои права на все былое.

Мне нужно их вернуть,

чтоб нас с тобой,

едва почуя трещину отхода,

не поглотило облако забвенья

своей зловеще-топкой чернотой.

Дай руку мне,

горячую обычно и слабую.

Дай сердце мне свое,

такое же горячее — и строже

которого не ведал в жизни я!

Покуда позволяет нам судьба,

давай же не утрачивать доверья —

и да прислушается к нам извечный мир,

и наши головы на грудь себе положит,

и будет он по-прежнему стараться

хоть в чем-то измениться… но не сможет.