— Да, я не собираюсь никого ни к кому приравнивать. Это не я, это вы все время кричите о равенстве. Я хочу лишь узнать, почему, если управлять, то управлять скотом?

— Беско… о чем ты говоришь? Тебя смущают различие в формах жизни, которые ты ощутил на себе. Ты не заслужил этого взлета. Я имею в виду именно службу, Лен. Тебе все это далось сразу, одним махом. И я думаю, в этом вся причина. Возьми себя в руки, Лен. Жизнь — жестокая штука. И не твоя вина, что ты тут, а не на карьере, скажем. Все это от усталости. Тебе просто надо отдохнуть.

— Дан, дайте мне возможность вернуться в деревню. У меня там девушка.

Беско заметил, как вытянулось лицо Дана. Похоже, он удивил своего собеседника более всего именно тем, что в деревне, где он жил, осталась девушка.

Беско еще раз внимательно вгляделся в лицо Функционера, но там уже нельзя было разглядеть ничего.

* * *

— Какой бред! — пробормотал Хан, читая инструкцию, написанную психологом. — Значит, если я стану говорить Ге эти слова, если она просмотрит две указанных телепередачи, то она попросится с ним на аэродром? А потом сама сядет в самолет? Бред собачий! А если… А если и мне кто-то говорит несуразные слова, так же закрывает рукой ухо или расстегивает верхнюю пуговицу? А потом я тоже куда-нибудь еду и что-то делаю? Надо заняться психологами… Какие, к чертовой матери, танки? Какие бомбы?.. Застрелю первого, кто при мне пуговицу расстегнет!

Послышались позывные правительственной связи. На стене появилось изображение Хранителя Веры. Вид Пойко Пона неизменно вызывал у Хана мысль о тщете человеческого существования. На этот раз вид у Хранителя Веры был синюшный. Дыхание давалось ему с трудом. Булькая и хрипя, он начал было говорить, но вынужден был прерваться. Выпучив глаза, он присосался к аэратору, показывая рукой: «Подожди!» Хан терпеливо ждал, заложив руки за спину и покачиваясь на носках.

«Кем заменять? — думал он, глядя на Пона. — Видит Бог, некем».

Сделавший за двадцать лет карьеру от учителя истории в школе до Хранителя Веры Пойко Пон и в самом деле был незаменим: уникальная память в сочетании с природной изворотливостью и способность обоснования любой точки зрения. Эти же качества позволяли ему без проблем поддерживать определенный уровень дворцовых интриг. Если учесть к тому же, что обставляя себя людьми нужными, Пон никогда не забывал и про людей умных, то ему и в самом деле цены не было. Но, но… Не дал бог здоровья… Как в том анекдоте: «Что старичку Былко прыгать мешает?»…

— Хан! — нашел наконец в себе силы Пойко Пон. — Инцидент на границе когда дашь? Все шмутье идет с наклейками…

И еще, что ты хочешь с троицей вчерашней делать?

— Ты о чем?

— Издательство… подполь…

Пойко опять задохнулся и приник к трубке аэратора, махая рукой.

— Не читал, — ответил Хан. — Третий день к монитору не подхожу.

— Отдай. Двоих. Редактор и фотограф там у них… Отдай.

— Ох, Пон… Собрал ты у себя гнездо осиное… Диссидент на диссиденте сидит и врагом Режима погоняет… Ты бы хоть через одного моих брал.

Пойко Пон забулькал довольный шуткой. Смех у него получался.

— Твои… дураки… А диссиденты… они ведь от чего диссиденты? Штанов нет — вот и диссидент. Я их из тюрьмы в бардак, из бардака на море… Они у меня потом оды пишут… Дашь?

Пойко Пон уже побагровел, доведя тон лица до фиолетового.

— Бери! — махнул Хан рукой.

Экран потух.

Усевшись за монитор, Хан вызвал информационные сводки. Во внешнеполитических было затишье. Было бы лучше, если бы горячая точка существовала. Тогда не пришлось бы ее создавать. «Образ Врага надо пестовать!» — такова заповедь успешного политика. Вспомнил он наставление Великого Старца Лейко.

За внешнеполитическими новостями шел обзор экономического состояния страны. Хан скользил по сводкам, свидетельствовавшим о неизбежном крахе. Боль в правом подреберье, обычно стонущая, стала нестерпимой. Он согнулся, морщась от боли физической, умноженной на духовные страдания. Понимание неизбежности краха пришло к нему раньше, чем он стал Хранителем. Но формула «Мы ушли, пусть крыша падает» придумана не им. Всегда казалось, даже тогда, когда он встал во главе страны, что неизбежный крах, свидетельства которого появлялись то там, то тут, а их уничтожали, с ними боролись, никогда не побеждая их полностью, всегда казалось, что этот крах случится потом… после него, после всего. Не сейчас и не с ним.

Сводные инвестиционные реестры: «Куда, черт возьми, приходится распылять ресурсы»… Дальнейшее падение производительности труда. «По отраслям смотреть не буду». Компьютер долго выискивал в списках перечень исчезнувших из производства товаров. Набралось тридцать шесть наименований за истекшие отчетные восемь периодов. Страна нищала, жизнь сводилась к существованию. Скрючившись, Хан смотрел на экран. Даже мысль об отступлении была страшна. Всю систему… Всю огромную систему ценностей, отношений, организаций, учреждений, целый пласт истории необходимо было перевернуть. А это люди, люди и еще раз люди. Огромная пирамида, на самом верху которой судьба поставила его — Хаско Хана. «Сволочи», — подумал он об основателях Режима. Ради чего нужно было заваривать всю эту кровавую кашу? Машина террора набрала обороты и ее теперь не остановить, не затормозить, иначе немедленно будут сметены, в первую очередь, верхние слои общественной пирамиды.

«Равенство… О Великий Кратос!» — он вновь скорчился от боли. Наскоро погнал информацию по своему ведомству. «„Хранитель Покоя не знает покоя“, — пробормотал, загоняя в память цифры уголовных преступлений — очевидное падение — сообщить Пойко. Пусть раздует. Политические — в рост. Не просто в рост, а в катастрофический рост. Заявил о себе Гойко Гон. Организовал подполье. Ну, давай, давай… Потягаемся».

Хан выключил монитор, встал из-за стола, собираясь с мыслями, походил по кабинету, прежде чем приступить к накачке. Первым на экране возник старый его знакомый — крамольник и служака одновременно — командующий пограничными войсками аллес-дектор Лыско Бон.

— Ну что, аллес? «Свистят турбины, смяты все границы?» Или как?

— Хан, ты опять не там ударение ставишь: не «смяты», а «святы».

Лыско Бон сидел за компьютерным пультом. На столике перед ним стояла чашка с отваром.

— Ишь ты, наместник при святом деле… Что пьешь? Бодришься? — кивнул он на чашку.

— Бодрились мы с тобой, когда по девкам шли. Если вспомнишь. Теперь бодрит сама жизнь. А пью живи-корень. Не балуешься?

— Живи-корень, говоришь? — Хан поморгал веками без ресниц. — Это хорошо. Жить, стало быть, хоца… Это хорошо, — медленно повторил он. — Сегодня прибудут мои орлы — надо организовать им пограничный инцидент. Сегодня лучше всего продляют жизнь пограничные инциденты. Особенно хорошо действуют те, в которых человеческая кровь. Боевой офицер пограничных войск рассказывает с места событий о мерзостях удоков. Ох уж эти мерзкие враги Режима! Как только держатся наши славные пограничные войска?

— Сам диву даюсь, — озабоченно покачал головой Бон.

— Ну давай, — усмехнулся Хранитель, — продляй жизнь…

— Смерть врагам Режима! — сжал кулаки в приветствии Лыско Бон.

Вторым на экране был рябой гросс-дектор из таможенного отдела. В разговоре с Хаском Ханом то ли от страха, то ли от того, что совесть была нечиста, юлил и путался.

Закончив разговор, Хан переправил видеозапись без малейших комментариев главе исполнительного отдела службы Покоя. Там знали, как и что. Третьим вызванным был Хранитель Могущества Режима — толстый Венко.

Вечно потный, всегда неопрятный, но неизменно в прекрасном расположении духа, Венко Лун предстал на экране. Заплывшие глазки излучали жизнелюбие и доброжелательность.

Для тех, кто не знал, какая страшная воля и работоспорбность стоят за этой расплывшейся внешностью, могло показаться, что Венко Лун — полный тюфяк. Но Хаско Хан знал, что может этот человек. Когда грянула война, Венко Лун был еще молодым парнем. Но, как известно, ситуация спрашивает не документы, а дело. За пару лет технолог самолетостроительного завода стал главой оборонной промышленности. Хранитель во время войны столкнулся с ним, когда перегонял партию самолетов в войсковую часть. Тогда они почувствовали расположение друг к другу. Позже, в трудный момент, Лун помог ему. После чего пришло время, когда помощь потребовалась Венко Луну. Так, подставляя друг другу плечо, и выбрались они на самый верх пирамиды. Теперь в этой расплывшейся туше никто бы не смог узнать стремительного Венко военных времен. Да и Хаско уже не чернобровый красавец, очаровывавший провинциальных девиц в местах расквартирования аэродромов. Был у них с Венко один прием; когда в компании требовалось кого-то «оболтать», словно бы только вспомнив Лун вытаскивал из кармана статью, где писалось о подвигах молодого летчика Хаско Хана: «Да, Хаско… помнишь, я говорил тебе о статье… Так я нашел ее в библиотеке!» После громкого чтения девицы были готовы на все. Потом последовал стремительный взлет Луна, и судьба свела их уже на губернском пересыльном пункте: у Венко всегда был слишком длинный язык. Впрочем, он у него не укоротился с того времени.

— Как ты похудел, дружище, — вместо приветствия сказал Хаско Хан, краем глаза отмечая движения женских теней по экрану. — Это все, видимо, оттого, что слишком часто приходится застегивать штаны, а?

— С той поры, как появились центры управления, я штаны не застегиваю совсем, — прозвучало в ответ.

— Ну а с кровати-то слезаешь? — продолжал Хан.

— Так-ить, опять по нужде ж…

Оба друга засмеялись, довольные разыгранным спектаклем. Хан — хрипловатым баритоном, Венко Лун — дискантом.

— Ну, ты, угодник чрева и прочих мест… — Хан посерьезнел. — Куда тридцать шесть наименований дел?

— Тебе по каждому или обо всех сразу?

Хаско Хан вздохнул и с силой потер лоб. Игра на уровне их отношений теряла смысл.

— Ладно… Скажи, все-таки, что можно сделать?

— Для начала отказаться от космической программы.

— Не могу!

— Тогда сократить аппарат.

— Не могу.

— Тогда ввести расслоение по квалификационному признаку. Пусть те, кто достигает высшей производительности труда, имеют гарантированное обеспечение.

— Что значит, гарантированное? Ведь мы и так награждаем тех, кто преуспевает в работе на благо Режима?

— «Гарантированное» как раз и означает однозначно определенную связь между деятельностью — объемом и качеством — и результат для производителя.

— Но…

— …Без холуев, без прислужников, без «мы еще посмотрим». Напрямую.

— Но ты же не дурак, Лун… Ты же понимаешь, что в той системе, о которой ты говоришь, нам с тобой нет места. Круговорот воды в природе осуществляется без участия Комиссии по Контролю.

— Хан… откажись хотя бы от части космической программы. Я тебе верну в потребительскую сеть по сто наименований за каждую не построенную лазерную платформу…

— Не могу, Лун, не проси.

— Тогда и ты, Хаско, не проси… А что касается места… Место для нас с тобой всегда найдется… На карьере. Хотя вряд ли… Я думаю, что в телей нас с тобой превратят несомненно. Но на карьер не пошлют. Посадят по вольерам. И станут возить по городам. Впереди процессии будут бежать мальчишки и кричать: «Хранителей везут! Хранителей везут!»

— Славно ты все придумал, Лун… Но как насчет того, чтобы оттянуть этот чудесный миг?

— Тем и занят.

— Ну вот видишь, оказывается, мы работаем заодно и в общих интересах.

— При небольших расхождениях в позициях.

— Лун… Я не просто Хранитель Покоя… Я хранитель твоего покоя…

— Хан… надо ли повторять, что я не просто могущество, а твое могущество?

— Ковать могущество — не руки кровавить… Тут и поучить потянет. Дорогой ты мой… Да может я больше, чем кто-либо другой не хотел бы крутить эту мясорубку.

— Ну…

— Вот те и ну… Нету другого пути… Нету!

— Но это же путь в пропасть, Хан…

— Это твое дело выбрать такой путь, который не вел бы в пропасть.

— Путь, который не ведет в пропасть — это путь активизации народа. Пока еще хоть кто-то остается нормальным в этом огромном сумасшедшем доме, нужно снять решетки и открыть двери.

— Но ведь ты же прекрасно понимаешь, что тогда посадят за решетку и закроют двери за нами…

— Хан… Сверни космическую программу…

— Да не могу я, не могу! — заорал Хан, сжав кулаки. — Система, внутри которой страх, и внешние отношения устанавливают на основе страха! Нас с тобой завтра…

Он не закончил. Оба Хранителя тяжело дышали и смотрели друг на друга исподлобья.

— Ответь мне, где твоя ошибка, Хан? Неужели и ОНИ хотели этого?

— Я думаю, что нет.

— Тогда почему?

— Нельзя идти против природы. Ответ один, вариаций множество. Общество — тоже часть природы. И жестоко оно не больше и не меньше, чем природа. А мы навязали ему равенство. А чтобы утвердить это, потребовалась еще большая жестокость. Посчитал я — сто пятьдесят миллионов ведер.

— Чего?

— Крови. Таков общий счет. Скажи, я похож на вурдалака?

— Если в профиль, то похож.

— Именно в профиль. Вчера имел счастье — полотно живописное видеть: на одном берегу мясорубка гигантская. В нее, в мясорубку эту — толпы народа направляются. А из мясорубки — потоки крови — озеро наполняют. А на берегу — вся наша компания — я как раз в профиль. Морда в крови — оторвался, смотрю, как мясорубка работает.

— Смельчак, однако, художник-то?

— И я так думаю, что смельчак.

— Отрисовался?

— Да почти было… Но есть у нас покровитель врагов Режима Пойко Пон… Слыхал о таком?

— Как не слыхать. Брехло известное.

— Ну вот… попроси у него художника, пусть он тебя нарисует. Идейку ему подсунь, с клетками и ребятишками… Вдохновляющая идейка… Забыл как зовут художника. Вар вроде. Борко Вар, точно. Вот так… — Хан поднялся из-за стола. — А насчет того, откуда резервы почерпнуть — подумай. Мы же с тобой еще не тели.

Хан выключил изображение и вызвал Денко Дана.