* * *

Жизнь Беско переломилась на том самом рубеже, когда его вызвали ранним утром в кабинет ректора. Тюрьма, пытки, Гойко Гон, перевернувший душу. И мысли, мысли, мысли. Новое ускорение жизнь приобрела, когда он заглянул в мертвые глаза Хранителя. Глаза, в которых не было даже надежды на сочувствие. Глаза, которые принадлежали живому человеку, и тем не менее не жили.

И шквал событий потом.

Первое удивление офицеров, присутствующих на „испытаниях“: опытнейший водитель турбохода не в состоянии завести машину, если Беско этого не хочет. Десятки телекамер, фиксирующих каждое его движение во время эксперимента. Внимание окружающих, в целом, чего греха таить, — приятное. Все и всякие заботы с Беско были сразу же сняты. „Вы не проголодались, Лен?“ — Что бы вы хотели съесть на ужин?» — «Что еще и ужин будет?» — «Как вы предпочитаете просыпаться?» Вопрос не понят. Пояснили: «Со светом или без света? Под музыку? Какую? Необходимо ли менять наклон кровати или ее жесткость? Какую температуру предпочитаете утром? Нужен ли утренний массаж? Каков объем и характер утренней информации, каков способ подачи? Особенности интерьера помещения? Стиль, эпоха, детали, мелкие привычки? Какие напитки предпочитаете утром?»

Жизнь превратилась в скатерть-самобранку. Малейшее желание улавливалось и тут же материализовывалось. При словах: «Эй, сейчас бы…» — два десятка топтунов, постоянных сопровождающих, вытягивались, готовые немедленно исполнить желание. Конечна, немного досаждал ежедневный медицинский контроль, но попытки отлынивать мягко пресекались. Экспресс-анализ крови, сердечные ритмы, энцефалограмма, анализ всех возможных выделений, включая пот и выдыхаемые газы. На двадцать минут его превращали в куклу, которую кувыркали, пеленали, куда-то укладывали, слушали, нажимали и оттягивали. После этого за дело принимались гигиенисты, парикмахеры, костюмеры, после чего личный повар и, наконец, личный шофер и два охранника.

За Беско закрепили баллисту. Секретарь в чине обер-дектора почтительно сообщал план работы на день, утвержденный Комиссией: анализ уязвимых узлов удокской военной техники (самолеты) — два часа. Работа на тренажерах — два часа. Перерыв — два часа. Камерный концерт на южном побережье. Играет сам Сырко Пан! Потом — возвращение к работе — аэродром — вечерние полеты — четыре часа.

Работать приходилось с полной самоотдачей; занятия в учебных классах, схемы, видеозаписи производственных испытаний различных видов военной техники. Компьютеры, буквально терзающие хитроумными вопросами, вновь макеты самолетов, и удокских, и отечественных, двигатели, турбины, составы смесей, блоки, узлы, особенности работы, режимы…

Голова после пары часов уже ни на что не годилась. Хитроумно построенная программа включала в действие руки. Беско перебирался в кабины новейших истребителей и бомбардировщиков, надевал шлемофоны, в которых раздавались команды и шумы, сопровождающие реальный полет. За окнами кабины сияло несуществующее в реальности солнце, освещало аэродром столь же нереальный, хотя и полную копию где-то существующего. Он заставлял оживать все действия, запускал турбины, выводил самолет на рулежную дорожку, выползал всеми габаритами на взлетную полосу, запрашивал диспетчера, получал разрешение на взлет, совершал сотни заученных до автоматизма движений, считывал показания скорости, оборотов.

Измотанный непрерывным движением, дрожа всем телом, Беско выползал из кабины очередного тренажера и попадал в объятия бесчисленной своей обслуги: его вновь раздевали, обжигали паром, мяли, натирали, пеленали, рассказывали анекдоты, переодевали, кормили изысканнейшим обедом, сажали в баллисту: десяток минут перегрузок, десяток — невесомости и — очередной рай на земле: тихое море, пальмы, мраморные ступени дворца, предупредительные слуги, ни одного лишнего слова, как впрочем, и движения, беседка в закатном солнце, изысканный маэстро Сырко Пан. Худой, с неизменно-многозначительной улыбкой на скуластом лице. Человек-оркестр. Музыка. Неспешная прогулка по берегу моря. Особая, ни с чем не сравнимая, свежесть ветра, промчавшегося многие тысячи верст над морем.

Из кустов словно обер-дектор в штатском:

— Программа, равный Лен.

Дремота в баллисте, танкодром. Рев турбин, пыль, грохот, минирование, разминирование, подрыв зарядов, выведение из строя автомобилей, бронетранспортеров, танков, орудий, ракетных установок. Первое время все это захватило Беско, поглотило без остатка. Но вскоре невидимый нагар на душе сковал желания и мысли. «Ну почему все время убивать? Почему всегда разрушать?» Даже если деятельность предполагала созидательный момент, в целом она была разрушительной. Испытания самолета, но ведь на таком самолете не повезут детей на море. Сооружение подводной платформы, но ведь не лодий же там собираются выращивать! В любой среде, на любом участке суши и моря, в воздухе — все одно, все одно и то же: смерть, смерть, смерть. Сначала он попросту не замечал этой особенности своей работы. Честно говоря, дело увлекало. Это было слишком не похоже на ту псевдоработу, к которой привык с самого детства. Уборка баркусов: не видит ли десятник? Если нет, сиди. Видит — шевелись, но не поспешай. Рьяно навалишься — себе же хуже. Завтра должен будешь собрать столько же. Если не соберешь, значит, замыслил что-то против Режима. Рано или поздно приедут за тобой. Если десятник не видит — руби зелень по верхушкам, пусть баркус сгниет там, где вырос. Если видит — медленно, тщательно обламывай верхушки, отряхивая, аккуратно складируй в корзину и удивляйся, если делают замечания. В чем дело? Можно находить промашки в работе самого десятника. Укажи раз-два публично на недоработки и ошибки десятника, и он станет тебя избегать, а значит, можно и вздохнуть посвободнее. Правда, в этом случае, возможна и скорая месть. Так что выигрывают в конечном счете те, кого как бы и нет. Не проявляешь себя — надежный человек. Все пошли — ты пошел. Встали — ты встал. Нет секир, нечем ветки рубить. Стой и жди. Если знаешь, где есть секиры, молчи. Скажешь — плохо твое дело. И десятник, и те, с кем работать, этого не простят. Кому охота железом махать?

Поэтому и говорить лишнего не стоит. Можно про спорт. Кто как что пнул — это пожалуйста. Это поощряется, есть даже лотерея, можно «Дайду» выиграть.

Давит, давит тоска душу парня. Валятся из рук истребители и бомбы, выпадают из памяти схемы взрывателей. Спроси его, чего не хватает — не сумел бы ответить. Все дольше засиживается с ним психолог, подсовывает разные задачки: кого бы взял с собой, да на кого кто похож, кому бы что отдал, да кому бы чего пожелал… Некому! Не-ко-му! Один Беско. В целом мире один-одинешенек. Тысячи людей окружают его. Но разве же это люди? Охранники с рыбьими глазами, молчаливые, как рыбы, и такие же холодные. В каждом сне видит он тюрьму и Гойко Гона… Рассказывает ему о том, чего не успел досказать.

Есть еще где-то его деревня. Там — Ли. Но не пускают к ней ни на день, ни на час. Стоит только заикнуться, как немедля начинают подсовывать кого-нибудь. То горничная слишком долго постель стелет, и халатик у нее расстегнут. То вдруг у массажистки авария — застегни ей что-нибудь. А, то и вовсе по-простому… Иногда он сдается. Но это не приносит освобождения. Пожалуй, тоска становится еще сильней. Отводи потом глаза при встрече…

«Господи… чего хотят они все? — спрашивает себя порой Беско. — А я? Я-то чего хочу?» Какие-то самые простые желания способен отрефлексировать: хочется рассказать кому-нибудь о себе. Хочется услышать сочувствие. Хочется сделать что-нибудь вместе. Именно вместе с кем-то другим. Ему хочется любви.

Но как, как можно сделать все это, если ты не принадлежишь самому себе? Если время расписано до минут? И что не менее страшно — даже не говорят, что впереди! Ты — орудие, точнее — оружие в чужих руках. В последнее время — поездки на космодром. На земле, значит, все уничтожено, что только можно. Теперь полеты на баллисте сопровождаются испытательными программами: Беско должен увидеть космические объекты. Хватит ли у него способностей воздействовать на аппараты, несущиеся в пространстве с такой огромной скоростью? Беско пытается объяснить, что для него нет разницы в том, с какой скоростью движется объект, поскольку скорость, в конечном счете — это изменение расстояния, а ведь оно существенной роли не играет. Важно найти лишь объект в пространстве. Сложно лишь это…

Вспомнились ничего не понимающие желтые волчьи глаза аллес-дектора. — руководителя программы «сверхоружие». Как может скорость объекта не иметь значения? Вся наука об уничтожении основана на знании скорости объекта… Не понимает, но не мешает. Отдает приказ: разработать план. Три дня Беско никто не беспокоит. На четвертый появляется секретарь: «равный Лен…»

Как они забегали, когда Беско объявил, что он не хочет работать.

— Простите, равный Лен… к-как?

Он объясняет. Добавляет кое-что еще. Потом, подумав, еще добавляет. Этого уже хватило. Обер-дектор убежал.

Не трогают еще два дня.

Через два дня появляется Декко Дан. Несмотря на то, что он был всегда где-то рядом, он не стал ближе. Наоборот. Теперь Беско уже наверняка. знает, что функционер — один из таких. А может быть, даже и страшней. Потому что у всей этой огромной своры нежити давным-давно нет душ. Возможно, и не было никогда. Родились они — все эти Пойко Поны, Хаско Ханы, все эти дектора и Аллес-декторы, и ни у кого из них не было души никогда. А Денко Дан душу продал. От того он был страшнее всех.

Дан чувствовал это отчуждение и избегал встреч наедине.

Характерный свист и гуканье баллисты заставили Беско бросить корневище топань-древа, из которого он резал дракона. Собственно, и резать там было нечего, Танк, разворачиваясь, вывернул из земли уже готового. Всего-то и надо было — почистить, вставить правый глаз и приделать левую ногу… Лен быстро смел мусор, бросил ножик в тумбочку, снял с полки пачку солдатской порнографии и улегся на кровать в полевой форме и армейских башмаках. Сомнений относительно того, к кому прибыли гости на этот забытый богом полигон у него не было.

Проходя через садик генеральского дома Денко Дан не пренебрег ни одной из систем оповещения. Подал предупредительный сигнал у ворот, а у дверей даже подставил лицо телекамере. «Не кто-нибудь иной, а именно он — друг, товарищ и брат…»

Беско встретил «друга, товарища и брата», не встав с постели, лишь взглянул поверх обреза журнала на вошедшего.

Дан высыпал десяток дежурных слов, приветствия, сведения о погоде и о видах на урожай, о зверствах удоков на соседнем континенте, после чего подошел вплотную к Беско и показал на рубиновую бусинку «клопа», вшитого в лацкан своего косюма.

— Какая духота у тебя, — сказал он вслух. — А на Восточном океане… — Денко мечтательно прикрыл глаза. — Поднимайся, слетаем. Дело есть.

В баллисте молчали. Распластанный ускорением, Беско равнодушно смотрел как полуденное небо стало сначала синим, потом черным. Прорезались сначала робко, а потом во всю силу заполыхали звезды. Ему было видно лицо Дана, на котором меняющееся освещение вкупе с перегрузками устроили адский театр. Кольца поджимали хорошо, и Беско подремал десяток минут в невесомости. Сказывалась наработанная привычка.

На подлете к океану Дан придирчиво осматривал желто-белую кайму прибрежных вод в трубку цели: водил вдоль всего побережья, менял увеличение.

— Песок, что ли, выбирает? — подумал Беско.

Но Дан выбрал просто безлюдное место. Нашел, щелкнул задатчиком и закрылся обручем. На спуске лицо его, постаревшее за последнее время, было еще страшнее. Сползшую кожу лица освещали пляшущие языки пламени.

* * *

— Ну что, что тебе еще нужно? — Дан в отчаянии потряс руками.

Беско остановился и смотрел, как песок возле ноги выпирал вверх, осушаясь и меняя цвет.

— Ну скажи ты мне, неужели то, что у тебя есть — это хуже, чем тюрьма? Ну?

— Кому? — тихо спросил Лен. Это было его первое слово с момента встречи.

— Что? — не понял Денко Дан.

— Я говорю, — терпеливо разъяснял Беско, — кому лучше?

— Вот видишь, ты даже не понимаешь.

— А ты думаешь, что тебя можно понять?! Ты считаешь, что может найтись человек, который тебя поймет? — Беско посмотрел в глаза Дану, и тот смешался.

— Хорошо, я буду стараться тебя понять. Я очень буду стараться тебя понять. Все же должны где-то существовать глубины логики, с помощью которой можно доказать, что телей быть лучше, чем Хранителем.

— Ты знаешь, Дан… То, что ты сказал, для меня аксиома.

Ты помнишь, у кого-то из древних была формула: лучше быть униженным, чем унижать. Почему у тебя не вызывает вдохновения тысячелетняя формула мудрости, а?

— Это мудрость для скота. И придумана она загонщиком на скотобойне, чтобы скот лучше шел. Тут, как говорится, кем ты себя считаешь? Хочешь тем, хочешь этим.

— Слушай, посмотри на меня, вот так. И ответь: а нельзя ли так, чтобы без скота и скотобойни?

Денко Дан снисходительно и доброжелательно покивал головой: «Дорогой ты мой… У тебя, оказывается, комплекс. Можно назвать его комплексом вины у князя при восхождении из грязи в князи… Ты извини, что я тебе столь очевидные вещи втолковываю… Но люди от рождения неравны. Одни умны, другие глупы… Это не вызывает сомнения?.. Одни могут командовать, считать, управлять. Могут как ты вот… уничтожать на расстоянии танки…»

Беско горько усмехнулся.

— …а другие не могут. Я вот, не могу утопить вон тот катер, например. Ты, вероятно, смог бы. Но ты не запомнишь и десятка имен людей, если тебя стали бы с ними знакомить. А я могу… до полутысячи… Это пришло не сразу. Очень много сил отдавал тренировке. И не просто люди, еще и связи между ними! Отношения, характер, ценности и цели, вся сложнейшая комбинаторика… Эти люди продолжают во мне жить! Они вступают в различные взаимоотношения. Приходит время, и они делают то, что мне нужно. Я же рожден управлять!

— И что?

— Почему ты хочешь приравнять меня к ним?