Мы не можем судить о том, ведал ли что́ и для чего он творил.

Но следственный материал по этому мрачному делу дает чрезвычайно интересный факт: магические и каббалистические действия велись под наблюдением и руководством еврея-каббалиста.

Есть, таким образом, основания полагать, что жертвоприношения младенцев по каббалистическим рецептам не обошлись и в этом старом случае без еврейского руководства.

Засим длинный ряд исторических фактов дает изучение вопроса о так называемых «черных мессах» (messe noire) в XVII—XVIII вв.

Несколько таких фактов общеизвестны и послужили материалом для литературной обработки их, ввиду того что они были связаны с известными в истории именами.

Существенною частью этих месс было заклание христианских младенцев, следовательно, это были по существу «ритуальные убийства».

Нельзя утверждать, что все подобные магические и каббалистические действия имели всегда строго определенное течение и совершались по одной системе.

Как основной их субстрат — каббала, так и отрасль ее, практическая магия, дают лишь основные, подчас очень детальные, руководящие основания и указания.

Надо полагать, что, с одной стороны, весьма частое употребление на практике этих рецептов, с другой — опасность подобных экспериментов в теперешних условиях жизни выработали определенную систему.

В киевском деле, которое судьбе угодно было представить на частное рассмотрение лиц, знакомых с каббалой и магией, можно очень ясно усмотреть несколько наслоений, как бы говорящих о том, что за недостатком достаточного количества живого «девственного пергамента» с бьющейся под ним горячей кровью экспериментаторы нашли возможным произвести несколько отдельных действий над христианским мальчиком.

Во-первых, это было убийство ненавистного представителя обширного общества христиан. («Лучшего из гоев — убей». Зогар.)

Во-вторых, это было жертвоприношением тельца, при замкнутом рте и тринадцатью ударами ножа (Зогар. Ч. II), что видно из оставленной записи на виске убитого.

Наконец, в-третьих, — сложное маго-каббалистическое действие, удел специалистов и глубоко изучивших каббалу и практику ее изуверов.

Все три наслоения легко отделимы друг от друга. Связь их — результат всестороннего обдумывания. Цель связи — практическая выгода.

Несколько замечаний о книге г. «Урануса»

Вышедшая недавно из печати книга г. Урануса («Убийство Ющинского и каббала». Спб., 1913) представляет собою исследование, исходящее из совершенно правильного представления об убийстве христианского мальчика как о маго-каббалистическом действии.

Однако в целом ряде выводов из этого основного положения г. Ура— нус допускает ряд неточностей и недомолвок, которые вредят общему содержанию книги, оставляя впечатление чего-то незаконченного.

Приступая к дешифрованию каббалистической формулы на правом виске убитого, автор делит все ранения на две большие группы — верхнюю и нижнюю.

Хотя такое толкование и имеет основу в сочинениях Papus’a, но к этому писателю следует относиться с большой осторожностью там, где он трактует вопросы отвлеченной каббалы.

Понимание треугольника вершиною вверх как Бога слишком широко и классической каббале не известно.

Следуя за комментаторами в этой детали, мы должны усматривать символ простого убийства, т.е. разделения человеческого существа на часть низшую, материальную (тело), и на эфирную — дух, душа. Затем, сплетение двух равносторонних треугольников в виде шестилучевой звезды имеет более конкретное и знаменательное название, популярное не только среди каббалистов, но и вообще у евреев.

Это — Щит Давидов (Mogen Dawid)

Не следует этому символу придавать слишком отвлеченного значения, в особенности в то время, когда речь идет о практической каббале.

Совершенно правильно толкование г. Урануса средней группы точек (уколов) как литеры Алеф. Это соответствует и Scriptura Coelestis, и многому другому, о чем автор не упомянул.

Что же касается двух крайних точек, то почему автор понимает левую из них как Вау, — так и осталось невыясненным (по крайней мере, в тексте книги).

Если г. Уранус при толковании литер имел в виду таблицу сефирот, то чтение правой раны как Реш — правильно, но только при этом условии; в противном случае такое толкование, по меньшей мере, произвольно.

Далее следует объяснение ран верхней группы. Две левых раны г. Уранус читает, как Далет. Но почему? Если потому, что две раны дают комбинацию, похожую на ∟ Scripturae Coelestis, то это вряд ли основательно. Это же самое небесное письмо каббалистов дает целый ряд аналогичных комбинаций:

Кстати сказать, небесная азбука каббалистов является только переделкой древнееврейского алфавита, повторяя классические начертания его литер. Что касается древнееврейского алфавита, то он повторяет финикийские начертания.

Таким образом, с клинообразным письмом ассиро-вавилонян Scripturae Coelestis не может иметь ничего общего. Это недостаток исследования г. Урануса, если он утверждает противное. Но указание автора на то, что каббала имеет много корней в учении древних вавилонских магов и астрологов, совершенно правильно, — но это указание, к сожалению, приходится читать между строк.

Относительно толкования автором литеры Шин, применительно к трем ранам верхней группы, можно заметить, что оно правильно лишь постольку, поскольку автор знаком с вариантами Scripturae Coelestis.

который исключает необходимость толковать последнюю из верхних групп ранений, как Самех.

С. Д-ский

Что мне случилось увидеть..

Мне однажды пришлось присутствовать на еврейской бойне и видеть убой скота по правилам еврейского ритуала. Передаю голый факт во всей его наготе.

Случилось это так.

Лет шесть тому назад я, связанный службою, проживал в крупном центре Юго-Западного края, натри четверти населенном евреями.

Во время частых загородных прогулок мое внимание привлекло странного вида здание с длинными фабричного типа корпусами, обнесенными высоким плотным частоколом, каким принято обносить остроги и места заключения. Вскоре я узнал, что это городская бойня и бездействующий альбуминный завод. Интересуясь вопросами городского благоустройства и будучи знаком с постановкой столичных боен, я решил осмотреть местную городскую бойню, совершенно упустив из виду, что город населен преимущественно евреями, что вся торговля находится в руках евреев, а следовательно, и городская бойня должна быть еврейской.

Еврей-привратник на мой вопрос: «Можно ли осмотреть бойню?» — замялся и, по-видимому, намеревался обратиться к авторитету своего начальства в небольшом флигельке у ворот. В это время из флигелька выскочил юркий свирепого вида еврей и набросился на привратника. Понимая несколько еврейский жаргон, я мог разобрать следующую фразу: «Что же ты долго разговариваешь? Ты видишь, что это не еврей! Ведь тебе приказано пропускать только одних евреев!»

«В таком случае надо будет во что бы то ни стало проникнуть на бойню», — подумал я и решил продолжать прогулку. Возвращаясь домой опять мимо бойни, я заметил, что привратника сменили, и решил вторично попытать счастье. Для большей убедительности я заявил привратнику, что я причастен к ветеринарному надзору, что мне по делу необходимо пройти в контору; ввиду чего я прошу провести меня в контору.

Привратник помялся, но затем объяснил, как мне пройти... Старика еврея во флигеле, по-видимому, не оказалось, и я благополучно добрался до конторы. В конторе меня встретил интеллигентного вида еврей. Я отрекомендовался ветеринаром, не называя, впрочем, фамилии, и просил провести меня на бойню.

Заведующий начал подробно распространяться об устройстве бойни, при которой имеется бездействующий альбуминный завод, водопровод и также все новейшие приспособления. Наконец, заведующий начал сообщать, откуда преимущественно доставляют скот, какой породы, в каком количестве и проч. Когда я перебил его и вторично попросил провести на бойню, он после короткой паузы заявил мне, что провести на бойню не может. Впрочем, так как меня «интересует техническая часть дела», то, пожалуй, он «может показать мне разделку мяса».

В это время заведующего вызвали, и, уходя, он крикнул мне: «Сейчас пришлю вам провожатого». Я решил, что проводника дожидаться не следует, так как он, очевидно, покажет мне лишь то, что меня не интересует.

Без особых приключений мне удалось добраться до помещения бойни. Она представляла ряд длинных каменных сараев, в которых происходила разделка мясных туш. Единственно, что бросилось в глаза, это крайне антисанитарное состояние помещения. Один из рабочих объяснил мне, что убой уже окончен, что лишь в последнем корпусе оканчивают убой телят и мелкого скота. Вот в этом-то помещении я увидел, наконец, интересовавшую меня картину убоя скота по еврейскому обряду.

Прежде всего бросилось в глаза то, что я вижу не убой скота, а какое— то таинство, священнодействие, какое-то библейское жертвоприношение. Передо мной были не просто мясники, а священнослужители, роли которых были, по-видимому, строго распределены. Главная роль принадлежала резнику, вооруженному колющим орудием; ему при этом помогали целый ряд других прислужников: одни держали убойный скот, поддерживая его в стоячем положении*, другие наклоняли голову** и зажимали рот жертвенному животному***.

* Животное должно было стоять. Зачем? зачем при длительном убое, не моментальном? при его «процедуре», «церемонии»? «Душа» убоя евреев — это страдание: и нельзя не подумать, что «стояние» жертвы входит в идею ее истомы. «Жертва» должна была непременно «томиться», как терафим в масле. Всякий, кто испытывал особую слабость (внезапные заболевания), знает, до чего хочется лень, «прилечь», «отдохнуть». Выемка же крови через постепенные уколы должна была производить страшное истощение жертвы, безумное бессилие, изнемогание. «Почти вся кровь вышла»... «Дайте лечь», «ноги не держат», «не стою», «падаю»... — «Стой!!!» И (механически), не давая согнуться коленям, помощники главного резника (могеля) устраивали искусственное и принудительное стояние ребенку-ягненку («передние руки»). Заметим, что во время убоя они, как бы обнимая («держат»), — усиленно чувствовали ягненка и ярче обычного времени сознавали, что в их руках дрожит коровий ребенок, коровий «мальчишка» («руки! руки! руки»!). В. Р-в.

** См. параллель — в «жертвоприношении в Иерусалимском храме»: «голова (с шеею) закалаемого животного должна быть повернута на юг, а лицо его должно быть повернуто на запад» (см. стр. 442). Явно, что раз при убое скота ему «держат голову», — то это именно для того, чтобы придать голове не подлежащее случаю или переменам положение; и, не сомневаюсь, убой происходит с соблюдением всех, какие можно сохранить, подробностей храмового иерусалимского культа и обряда. В. Р-в.

*** Жертвоприношение должно быть торжественным и тихим. «В церкви не шумят, не кричат, даже не разговаривают». И блеяние, крики животных были исключены. Но сюда входила и облизываемая евреями «тоска»... Крик, голос, подача голоса, «позову родимую матушку» (даже у теленка) — страшно облегчает страдание. Евреи тут-то и сказали: «Стоп! ни — звука!» То́-то их фарисейский принцип: «не вари козленка в молоке его матери» и «мы вообще гуманны»... Как они «гуманны», мы узна́ем, когда попадем в их власть. Тут они нас «усадят в кадушки с маслом». Одна в высшей степени образованная свидетельница (заграничное образование) передавала мне, что однажды была свидетельницею редкого зрелища, когда евреи, в случившейся ссоре с молдаванами на базаре, не бежали, а вступили в драку: евреи вдруг и разом с визжанием кинулись на мужиков и начали их кусать и царапать (не колотить кулаками, не побороть) с таким неистовством, что «я почувствовала испуг, ужас, смятение. У меня потемнело в глазах от страха». Вмешалась полиция и разогнала. На экскурсии гимназистки-еврейки чуть не побросали за борт парохода русских (меньшинство), и мне дочь с (девичьим) смехом (без гнева) передавала: «Меня они прижали в угол, и знаешь, папа, чуть нас не столкнули в воду». Это еврейки-гимназистки на экскурсии увидали впервые

Третьи собирали кровь в жертвенные сосуды и выливали ее на пол, при чтении установленных молитв; наконец, четвертые держали священные книги, по которым читались молитвы и производилось ритуальное священнодействие. Наконец, были и просто мясники, которым передавался битый скот, по окончании ритуала. На обязанности последних лежало сдирание шкур и разделка мяса.

Убой скота поражал чрезвычайной жестокостью и изуверством. Жертвенному животному слегка ослабляли путы, давая возможность стоять на ногах; в этом положении его все время поддерживали трое прислужников, не давая упасть, когда оно ослабевало от потери крови. При этом резник, вооруженный в одной руке длинным в пол-аршина ножом, с узким лезвием, заостренным на конце, и в другой руке — длинным вершков шести шилом, спокойно, медленно, рассчитанно наносил животному глубокие колющие раны, действуя попеременно названными орудиями.

При этом каждый удар проверялся по книге, которую мальчик держал раскрытою перед резником; каждый удар сопровождался установленными молитвами, которые произносил резник[144]. Первые удары производились в голову животному, затем в шею, наконец, — под мышки и в бок. Сколько именно наносилось ударов — я не запомнил, но очевидно было, что количество ударов было одно и то же при каждом убое; при этом удары наносились в определенном порядке и местах, — и даже форма ран, вероятно, имела какое-нибудь символическое значение, так как одни раны наносились ножом, другие же шилом; причем все раны были колотые, так как резник, что называется, «шпынял» животное, которое вздрагивало, пробовало вырваться, пыталось мычать, но оно было бессильно: ноги были связаны, кроме того, его плотно держали трое дюжих прислужников, четвертый же зажимал рот, благодаря чему получались лишь глухие, задушенные, хрипящие звуки[145]. Каждый удар резника сопровождался струйкой крови, причем из одних ран она слегка сочилась, тогда как из других она давала целый фонтан алой крови, брызгавший в лицо[146], на руки и платье резника и прислужников. Одновременно с ударами ножа один из прислужников подставлял к ранам священный сосуд[147], куда стекала кровь животного.