— Индейку я создал индейкою и курицу создал курицей. Однако люди перепутали имена и теперь сами не знают, кто что ест. Я же благословляю всех.

Так и будем любить Бога Благословляющего...

А Дернова... не будем обращать на него внимания. И если он нас не любит, пройдем безмолвно, но не возненавидим его.

* * *

...да очень просто, что «не было никаких изображений»: ну, — что же если бы «по нашему методу» изображать начальную точку всего, исходный пункт всего — ветхозаветное «крещение в Иордани»... Ведь таковым было «обрезание сына Измаила и слуг своих Авраамом». И вот он с острым камнем (вместо ножа) сидит перед шатром, а перед ним и подходя к нему 60 и, может, больше «слуг» с вынутыми для обрезания удами. Воображаю зрелище, и мог ли бы его Микель-Анджело нарисовать на стене Св. Петра или Васнецов в Киевском Соборе???!!!!

А наши-то «изъяснители Ветхозаветного храма» стараются о своей «духовности» и объясняют «духовностью», что не было ничего «для осязания, взора» и вообще чего-либо вещественно изобразительного. «До того было все идеально и только духовно, что не было допущено ничего из матерьяльного мира, и запрещено было всякое изображение». «Изобразили» бы перед вами, так вы все бы разбежались, закрыв лицо и вопия. Евреи и «скрыли сие», ибо после грехопадения вообще уже не «раскрывалась» (листья, кожаные препоясания) эта часть.

Из этого «изъяснения» духовными писателями Ветхозаветного Храма видно, до чего в Священном Писании не понимают ничего наши ослы, наши кашееды.

И туда же учат, «истолковывают», «руководят» народ; никого, кроме себя, не допускают до «изъяснений» и пасут «жезлом» консисторским стада народов.

(прочтя статейку в «Вере и Разуме»)

* * *

В вопросе брака и безбрачия духовные так же гибнут, как черные мухи на клейкой бумаге: дотронулся — и умер; ножка прилипла, крылышко прилипло...

Защищает девство — отвергает брак. А он «таинство»...

Защищает таинство — отвергает монастыри. А они — корень всего...

«Ножкой уперся — крылышко прилипло», «крылышком уперся — ножка прилипла».

Это только легко, по-видимому, сказать: «выбирай кто что хочет» и «следуй свободно избранному». Ибо с Адама никто никого не принуждал ни к браку, ни к безбрачию — и вопроса не было. Дело в том, что наличность факта «монашество есть» уже означает принуждение и содержит другую наличность, что кого-то принуждают к безбрачию, хотя бы при— кровенно, где-то кого-то в уголку, в тени, вполголоса.

Если «выбирай кто что хочет», зачем же статья уголовных законов:

«За вступление в брак монашествующих — ссылка, Сибирь, каторга». Раз он «вступил в брак», тем самым и показал, что «другого хочет». Почему же «стой», «нельзя»? Разве холостой, живший «холостым» и затем «вступивший в монашество», подвергается какому-нибудь наказанию за «измену холостому состоянию»?

И далее:

Пусть тогда в монастыри (во всякий час суток) входят женщины: ибо «кто хочет удержаться — удерживайся», а «кто не хочет — пусть и не хочет».

Таким образом, разглагольствования о свободе выбора пусты и притворны. Разумеется, нельзя прямо сказать «в царстве благодати и свободы»: «Мы принуждаем». Но не прямо и тайно понуждение к безбрачию, конечно, есть.

Устраните принуждение, и монастыри (в теперешнем образе своем) исчезнут: потому что туда войдут женщины, т.е. монахи (кроме немногих), конечно, их позовут к себе. Таким образом, монастырь, конечно, зиждется на принуждении.

Но каким образом можно «принуждать» (хотя бы единого человека) к отвращению от «таинства»? Тогда — не «таинство». (Хорошая вещь, желаемая вещь, позволительная вещь, добрая вещь, благословляемая вещь: но — не «таинство», т.е. что-то сакраментальное. Можно ли хотя шепнуть, хотя слово сказать о «воздержании» от настояще ощущаемых «таинств» церковных: «подожди и не исповедуйся», «подожди крестить ребенка», «отложи причащаться» и т. д.?) Ножка именно прилипает, ножка именно вязнет. «Все духовное гибнет»: ибо объявить брак не «таинством» — значит допустить личность, светскость, простую прозаическую гражданственность главного человеческого состояния, основной стихии человеческого быта. «Останемся без семьи, с одними холостяками», которые, конечно, «будут читать Бокля».

Что же делать? «Ни то́, ни се», «притворствовать», «гнуться» и «выдумывать слова».

~

Так выдумываются «слова», все «выдумывается», — но делу не помогают, и муха никак не может отлететь от «клейкой бумажки».

Тут ей и «скончание». Вот что́ значит «вопрос о браке», который многим представляется третьестепенной публицистикой. «Вопрос о браке» есть вопрос о «кончине времен», о конце «всего у нас», о почве, «на которой стоит вся цивилизация», и, наконец, о «песке», на котором хозяин неосторожно «построил дом».

Потому-то я все и возвращаюсь к нему. Хочется покоя, и молчу. Но мука входит в сердце — и вновь говорю. líe просто мука, а мука о правде.

Мука, в которой столько же любви, сколько и негодования.

Такие требования, как требование семейного целомудрия, требование верности жены мужу, на чем могут быть утверждены, как не на приписании: полу — духа и духовных добродетелей? Но поместите spiritus in sexum[77], и вы получите египетско-сирийский «культ фалла». Как же вы удержите целомудрие, «верность чрева женщины детородному органу мужа»? «Мы приказали»: но приказание надо как-нибудь объяснить и мотивировать. Если «чтобы она рождала», то ведь рождать можно и при изменах: сколько угодно, и я знаю один случай, где жена ежегодно рождала, изменяя мужу «напропалую» (и он знал об этом, и плакал, и не мог развестись «по церковным законам», так как церковь измену не при свидетелях, а в запертой комнате или в гостинице не считает изменою). Да и «приказать»-то вы могли именно по мотиву: «не оскорби детородного органа своего мужа». Но уж если его можно «оскорбить», то, очевидно, это (т.е. орган) есть «я» и «дух». В «Что делать» Чернышевского изменами не оскорбляются, ибо тот, естественно, стоя на физиологической точке зрения на брак, — на обыкновенной точке зрения, — вынесенной им из семинарии, спросил наивно:

— Если не оскорбляет хозяина то, что гость покурил табак из его трубки, то почему он может оскорбляться, если его друг или знакомый совершил половое сношение с его женою?

Вопрос этот ошеломил 60-е годы, п. ч. он был разительно нов и вместе было разительно очевидно, что от него защититься нечем. Действительно, если приятели, разговаривая, дышат воздухом одной комнаты, если клубы от их трубок мешаются, — то отчего им не «дышать одной женой», «подышал один», «подышал другой», разумеется, если жена не имеет ничего «против», а с таким вкусом, конечно, есть жены или, точнее, женщины. Есть женщины... но вот где начнется «жена»? как начнется, откуда возьмется? Вопрос Чернышевского, действительно, опрокидывал «жен» и становил на их место «женщин», а «брак» и «семья» заменялись «гостеприимной проституцией».

Криков по поводу этого было поднято много, но опровержения не было сделано ни одного: и по простой причине. Опровержения вообще нет в нашей цивилизации, в христианском круге мышления и понятий, кроме только «приказания», на которое можно ответить голым неповиновением.

Верность души моей, верность сердца мужу — не «дружба» с ним и «преданность» духовная, не хорошее с ним «товарищество», — а верность половая, преданность лона и чрева, конечно, может вытечь только из темного чувства, из темного сознания, из допотопного крика «всего во мне», что:

чрево и лоно мое есть дух, «верность», «доблесть», есть некое «я» и «кодекс законов» и, словом, бездна ума и глубины, идеализма и героизма... spiritus purus, spiritus sanctus, genius, angelus[78], не знаю что...

А, тогда «по чину — и должность».

Но какая же «должность», если никакого «чина» нет, если это «плюнуть», «гадость», «шельма», «вонь».

Если это мировое — Фи!..

«Чина» нет — и «должности» нет: какие обязанности у жены к мужу? Не больше, чем у бродяги на улице к другому бродяге. «Друг мой: я буду тебе переписывать твои сочинения, дружить с тобой, читать вместе с тобой книжки и, словом, быть тебе незаменимым товарищем в убеждениях и делах... Но, извини, спать буду с другими»... «Ведь это все равно».

Брак совершенно разрушается, семьи вовсе нет, иначе как по «непонятному приключению».

Которое может быть понято, разделено с убеждением... которое, наконец, до сих пор таится в сердцах благородных жен, пот. что до сих пор в них таится неуничтожимый и вечный в действительности инстинкт, что лоно и чрево включает в себя:

Spiritus.

Что это — лицо

индивидуум

совесть

закон.

Но тогда по всем сим качествам дайте и «мундир». Это должно быть выражено «в чем-нибудь». Всякая истина выражается «в чем-нибудь»: в учении, в слове, да и более осязательно и матерьяльно — в ритуалах, из коих первый, конечно, сохраняющееся остатком от древности ритуальное ежедневное омовение, как столп религии.

Пока их нет, омовений нет — не доказана верность.

Это (лоно, чрево) «ничто», без «уважения», «общий воздух» в комнате, «один дым» и «с кем хочу курю», «с кем хочу сплю».

Семьи — нет.

Омовения — начало семьи. Начало брака. Без них брак есть «проблема», «заданная задача». Но никакой решительно «решенной задачи» — нет.

* * *

Морить мух, однако, не нужно: достаточно около себя поставить тарелку со «сладким сором» — сахара, булки и воды. Все и сойдут туда — оставив меня в покое, «что и требовалось доказать», как говорят гимназисты, кончая теорему и кладя мелок.

•

Так надо «оставить в покое» и монахов, лишь бы они нас оставили в покое: 1) отменив законы монашеские о семье (т.е. теперь все сущие законы) и 2) лишив их прав вмешиваться в семью (т.е. права архиерея и монашеского Синода расторгать и разводить браки); оставить их на краю

горизонта... там, где закат солнца, там, где вечерний свет... В мудрости особой им присущей и в поэзии тоже особой ихней.

Отшельник — вечен в мире.

Отшельник нужен миру.

Отшельник даже отнюдь не скопец и не «враждебен миру».

~

В Сирии и Палестине, как писал (и жаловался; см. академическое издание его «Книги бытия моего») Порфирий Успенский (епископ наш), они имеют «духовных сестер», и никто этому особенно не враждебен, и никто к этому не придирается. Порфирий Успенский называет это грубым русским именем: но хотя он вообще мудрый человек, но в сем случае не был дальновиден. Именно эта умеренность отношения к женщине спасает все. Когда у духовных сестер тамошних архиереев родится дитя - архиерея поздравляют «с новорожденным», и это делается открыто, без лжи. Русские паломники не соблазняются этим, принимая, что «там такой закон» (обычай), и не считают тамошних архиереев более грешными, чем наши. — Ф. мне рассказывал, что, адресуя письма к этим «сестрицам» архиереев, пишут (он приводил греческий титул, т. е. на греческом языке) - «Ее преосвященству»[79]. У нас скопчество какое-то формальное и неприятно канцелярское. «В формуляре не значится — женат». И все испуганы. Детей убивают (т. е. если случится у монашествующего лица). В Сирии живут «по благодати», кто сколько может исполнить. Формально обязательным скопчество ни для кого не может быть, ни единый человек не может быть формально и по закону лишен права иметь детей. Он может их не иметь — в естественном порядке вещей. Но сказать ему: не имей - никто не может, если даже он и монах. Я сам был на постриге монашеском и очень внимательно любопытствовал о сумме даваемых постригаемым завтрашним монахом обетов: среди обетов нет безбрачия. Я был поражен и потому твердо это запомнил и ничего не путаю.

~

Доселе - мой ответ г. Полтавцеву из «Русского Знамени», который, не зная дела, не зная ни Священного Писания, ни связи событий в церковной истории, вздумал возражать мне и даже дерзнул обвинять меня в «искажениях» по поводу описания Сахарнянского монастыря в Бессарабии.

~

Иночество выросло в пустыне. А пустыня — природа. Никогда, никогда каннского безобразия (ибо детей, т. е. родных нам, убивают) не могло появиться среди природы.

Это — выдумка петербургских канцелярий, петербургского дозора, петербургского шпионства и ревизий; выдумка легкомысленного Феофана Прокоповича и неосторожного в сем случае Петра Великого, поместивших неосторожные главы в «Духовном Регламенте». Это — выдумка Гильдебрандта и пап (действительное и обязательное безбрачие).

~

Победоносцев (Кон. Пет., обер-прокурор Синода) в популярной для семейного и для школьного чтения приспособленной «Истории христианской церкви» говорит, что выбор монахов на епископские должности обязан происхождением своим не канонам и еще менее какому-нибудь принципу, а обыкновению греческих императоров, которые, усмотрев, что монахи (т.е. того времени, ихнего времени) отличаются более строгою жизнью, чем прочие лица духовного звания, стали по преимуществу их вызывать на епископское служение. И монахи (т.е. «теперь», в их время) оправдали их выбор. Так этот обычай и укрепился. Но еще в XVIII веке в юго-западе России среди епископов был один или два случая — семейных. С тех пор эта традиция угасла. Но только нелепое невежество может утверждать, чтобы древнейшая традиция не имела права восстановиться.

* * *

— Gloria! Gloria!

5-6 часов утра. В соборе Св. Петра. Рим. Все в ожидании, волнении. Я сидел на 3-й скамейке перед главным алтарем. Утренние лучи в окнах золотили храм. Служил Рамполла и сонм епископов. Хор был влево, сейчас над нами. Орган молчал.