Все колотили нас, в печати, в обществе, в собраниях... Все проклинали Россию и русских, «при благосклонном сочувствии полиции», которая, как и в Киеве, служила им и вечно им услуживает. С полицией они друзья, хоть и потаенные, «не на виду общества». Полиция «денежке счет знает», как и наши «талантливые адвокаты».

Но, господа, — ликование ваше как-то коротко. Все-таки Иерусалима нет, Храм ваш разрушен, и торчит только жалкая синагога на Офицерской улице...

Вы вообще — ничто. И хоть облизываетесь капельками христианской крови, — облизываетесь даже в декадентских вычурах и в темных литовских лесах (серьезно), но мы вами не испуганы, и все ваши успехи — дотоле, пока нас обуяла «наша русская леность», — да русская безголовая, баранья «стадность». Но Христос не напрасно умер. Христос вас победил и раздавил. Он выступил как «пастырь кротких» и дал с тех пор победу кроткому терпеливому на земле.

Вот этого-то «кроткого начала» вы и не победите своим омерзительным «гевалтом».

* * *

А все-таки почему-то «ваш бог» обманул вас в завете: «будете яко песок морской» и «благословятся о семени вашем все народы». А вас все колотят, проклинают, и, несмотря на своих ежечасно беременных «Ревекк», — вас почему-то немного... Ах, не очень вы верьте в своего «национального бога»... А то́ тут случится «от лукавого»... Где ваше господство, евреи? На бирже, в кармане и в плохих газетах! «У нас и Любош»... С Любошем в «царство небесное» никак не пролезешь.

Присматриваясь к молодежи...

Мне хочется сказать два слова по поводу газетного сообщения о той неприятности, которой едва было не подверглись некоторые слушательницы высшего учебного заведения в Петербурге за сделанное ими приветствие прокурору Випперу...

«Как они смели?!»...

Но ведь суть молодости и заключается в том, чтобы «сметь»! Что́ это за молодость, которая оглядывается, боится, сообразуется с тем, как бы «понравиться» или как бы «не разонравиться»... Прокурор Виппер выступил смелым бойцом в опасном деле, принял на голову свою и на плечи свои ушаты выливаемых левою печатью помой, — инсинуаций, клевет; наконец, его роль защитника несчастной семьи Приходько и умерщвленного мальчика Андрюши так в общем благородна и трогательна, что было бы совершенно неестественно, если бы это не вызвало приветствий именно от молодежи, и приветствий совершенно независимо от политической окраски приветствующих. «Дело» было так трагично и страшно, что воображать, будто все забудут об исколотом трупе Ющинского из-за некоторой «бледности лица у Бейлиса», — было чудовищно. Конечно, только ужасная загнанность, в которой «левые чувства» держат в высших учебных заведениях естественные русские чувства, сделала то, что эти «приветствия» не выразились несравненно громче, ярче, — что они не прошли волной по России. Как-то г-жа Елизавета Кускова приводила в «Русских Ведомостях» статистику «политических убеждений», какую дала анкета слушателей высших учебных заведений. Одних социал-демократов было больше 70 процентов... Остальные были «кадеты», и естественных русских чувств — почти ничего...

Да, кто помнит себя в университете и на высших курсах, — знает очень хорошо это положение вещей... Быть русским (вовсе не правым) представляет трудную задачу для студента и курсистки; все их тащат, все их растаскивают «за Польшу», «за Финляндию», «за евреев», — и за Россию, и русских не остается никого... Да, да! просто — никого или какая-то неуловимо малая частица.

И бьется в тоске и одиночестве эта группа просто русских людей, не утащенных ни «за Финляндию», ни «за евреев». Мне рисуются просто обыкновенные русские юноши и девушки, как они пришли из семьи сперва в гимназию и потом в университет. Мечтаемый юноша и мечтаемая девушка есть просто ясное бытовое явление, ясное бытовое лицо, которому приличествует в Германии быть германцем, во Франции — французом, в Англии — англичанином и в России естественно быть русским и русскою. Признаюсь, «правая» программа и «правая» шпаргалка так же неприятна в пальцах и в душе молодежи, как левая, и лучше ее единственно по тому одному, что она смелее и самостоятельнее, что она в сущности моложе... Ведь все эти «социалисты» в университете суть плохо рассмотренные старички и «трусики», как есть робкий серенький зайчик-«трусик». Ведь все «волнения» в университетах — не от избытка мужества, а от недостатка мужества: «трусик» бежит за «трусиком» и множество их скапливается в «сходку», которая разбегается, когда покажется полицейский. «Дела давно минувших дней», которых мы были очевидцами.

И хочется этим крупицам естественных русских людей в университете и на курсах протянуть руку; сказать им, что, конечно, всякий попроницательнее человек, видит мужество в них, а не в «большинстве», которое есть только большинство и имеет все печальные качества «большинства»... «Ты какого мнения, мой сосед?» — «А я такого мнения, как мой сосед»... Сия социал-демократия «в 75 процентах» не очень страшна...

Сделаю это, т.е. «протяну руку», не сам, а через голос слушательницы одного высшего в Петербурге учебного заведения... Из этого голоса, кстати, поймут отцы русских семейств и матери русских семейств, как настоящим их детям, с самостоятельным «я» в себе, трудно учиться, трудно от товарищей... Может быть, что́-нибудь поймет и г-жа Елизавета Кускова со своим «безголовым» журналом (она издавала в дни революции странный журнал — «Без заглавия») и со своею самолюбивою статистикою. Письмо мною было получено сейчас после окончания киевского процесса:

«Прочла я сегодня ваш фельетон «В вечер Бейлиса», и еще тяжелее и безотраднее стало на душе. Неужели наш удел вечное рабство, вечное угнетение? Неужели мы, русские, должны терпеть и только терпеть?! Тяжело, тяжело без конца видеть, как гибнет наша родина под игом инородцев (названа более определенная нация, самое имя которой как-то противно выговаривать); как все дорогое, все святое для нас, русских, оплевывается этими инородцами, когда видишь, что кругом инородческие прихвостни из либеральничающей интеллигенции еще больше, чем сами инородцы, стараются все русское втоптать в грязь!»

Говорится, вероятно, о Религиозно-философском собрании по поводу киевского процесса.

«Я учусь в высшем учебном заведении, откуда выходят учительницы; и вот, среди этой молодежи («соседки своих соседок». — В. Р.) я до сих пор, в течение 21/2 лет, не встретила никого, кто бы любил родину, стремился бы к тому, чтобы принести родине пользу; нет! Кругом полное равнодушие, безразличие (в лучшем случае) ко всему русскому и, с другой стороны, — презрение к России, к ее якобы отсталости ( «далеко» ли, хоть в науках, сама молодежь ушла? — В. Р.). Все русское гадко и смешно! И это будущие учительницы! Что они дадут детям?! Ни веры, ни любви к родине! А профессора (большинство) способствуют развитию враждебности и презрения к России, уже с первого курса начинают вставлять в свои лекции разные иронические словечки о России и русских».

«Простите, что письмом этим я отрываю у вас время, но нет сил молчать, а сказать некому. Если скажешь кому из окружающих, то это отношение ко всему родному, то это подпевание в унисон инородцам — волнует. Засмеют, да не станут и слушать! Но неужели же нет выхода из этого?! Ведь есть же люди, которым бесконечно дорога родина, которые болеют за нее душой?! Что́, если бы и мы приступили к активной деятельности, сорганизовались бы, объявили бы своим девизом бойкот инородцам и русским инородствующим. Не покупать у них и не лечиться у них, даже перенося неудобства; уже до этого мы дожили, что инородец нам почти необходим; а русских их прихвостней бойкотировать иначе, — при встрече с такими субъектами не подавать им руки и всячески избегать с ними общения. Неужели мы, русские, не способны на борьбу за все, что дорого для нас?! Неужели вы, который не боитесь высказывать самые горькие истины, — вы советуете терпеть? Почему вы не зовете на борьбу за родину, которую вы так любите?! Страшно за Россию, так страшно и безотрадно, что хотелось бы умереть, чтобы не видеть позора ее, унижения?! Еще раз извините меня, но нет силы молчать. Остаюсь искренно уважающая вас русская курсистка. Петербург, 1 ноября 1913 г.».

Спасибо девушке за эти дорогие строки. Они во многих пробудят брожение мысли и скажут «кое-что» и старому поколению. Русский «способ чувствовать и мыслить», который есть, — русская, наконец, непосредственность, прямо «наша русская природа», — она живет и теплится под корою новых впечатлений, навеянных из всей этой «автомобильной» цивилизации... Ах, потому и любишь церковь, что находишь в ней вековое и вечное. «Это уж, милостивые государи, не автомобиль, который вертится туда и сюда». Это слушали Ярослав Мудрый и Владимир Мономах, — и слушали без перемен, — то же\\ Пойти ко «всенощной» — то же, что пойти «в поле», — те же вечные цветы, вечные наши русские колокольчики. «Бойкотированье инородцев» (она выразилась определеннее, т.е. об одной определенной нации), за что она ухватилась «в первую голову», — моему старому уму не нравится тем, что тут мы стали бы повторять их, своих недругов, подражать их приемам, т.е. в своем роде тоже «поехали бы в автомобиле». Дело это лукавое и сложное; самою борьбою они увлекают нас на свои же пути и переделывают «русского» в «нерусского». «А я хочу быть русским» — вот нам девиз. Для этого я «по-московски» буду их изучать и наблюдать, чтобы, прежде всего, познать их и обо всем в них догадаться: без великой науки познания мы будем всегда бессильны. Но затем, в долгой работе жизни, в десятилетиях борьбы жизненной, — везде я буду «наблюдать русского человека» и «вот ему, родному, — помогать работой», помощью, дачей заработка, дачей умной книги, указанием пути. Будем пахать свои цветочки и свои поля. И хорошо обработанная своя землица выбросит чужие и враждебные тернии.

Вот. Еще раз крепко жму милой девушке руку. «Бог и привел» привести ее письмо в печати, — и, может быть, на многих оно подействует. «Русские цветочки вырастают сами собой». Они не из шелка и не на проволоке. Будем верить в русскую землю, — будем, г-жа молодежь. Земля эта добрая и благодарная. В нее именно стоит верить.

Приложение первое

К стр. 369.

«Не толкуют трем сразу законов о кровосмешении, двум сразу — рассказ о сотворении мира; а Колесницу толкуют лишь одному, и только в том случае, если он уже понимает по собственному разумению». 

Это в самом деле что-то странное и жуткое. Иезекииль начинает книгу пророчества своего (глава I) и повторяет потом то же самое в X главе, где мы ясно чувствуем, — и это всего раз на протяжении Библии, — что перед нами открывается самое существо Божие...

Но как неожиданно и странно открывается: это оказывается не существо, не бытие, не предмет, не лицо, не «он», как вообще ожидалось бы о Боге; а — связь, соотношение, скорее действие, нежели предмет; и, словом, — Колесница... Именно, Колесница!!! Без Везомого, без Пастыря и Царя едущего...

«Безбожие», если не «лицо»... Но вот смотрите эти не связуемые и связанные «они»: ибо колесница уж во всяком случае — «они»...

И было: в тридцатый год, в четвертый месяц, в пятый день месяца, когда я находился среди переселенцев при реке Ховаре, отверзлись небеса — и я видел видения Божии.

В пятый день месяца (это был пятый год от пленения царя Иоакима), было слово Господне к Иезекиилю, сыну Вузия, священнику, в земле Халдейской, при реке Ховаре; и была на нем там рука Господня.

И я видел: и вот бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него, -

а из средины его как бы свет пламени из средины огня; и из средины его видно было подобие четырех животных, — и таков был вид их: облик их был, как у человека;

и у каждого — четыре лица, и у каждого из них — четыре крыла;

а ноги их — ноги прямые, и ступни ног их — как ступня ноги у тельца, и сверкали, как блестящая медь (и крылья их легкие).

И руки человеческие были под крыльями их, на четырех сторонах их:

И лица у них, и крылья у них — у всех четырех; крылья их соприкасались одно к другому; во время шествия своего они не оборачивались, а шли каждое по направлению лица своего.

Подобие лиц их — лице человека и лице льва с правой стороны у всех их четырех; а с левой стороны — лице тельца у всех четырех и лице орла у всех четырех.

И лица их, и крылья их сверху были разделены, но у каждого два крыла соприкасались одно к другому, а два покрывали тела их.

и шли они, каждое в ту сторону, которая пред лицем его; куда дух хотел идти, туда и шли; во время шествия своего не оборачивались.

И вид этих животных был как вид горящих углей, как вид лампад; огонь ходил между животными, и сияние от огня, и молния исходила из огня.

И животные быстро двигались туда и сюда, как сверкает молния.

И смотрел я на животных, — и вот, на земле подле этих животных по одному колесу перед четырьмя лицами их.

Вид колес и устроение их — как вид топаза, и подобие у всех четырех — одно; и по виду их, и по устроению их казалось, будто колесо находилось в колесе.

Когда они шли, шли на четыре свои стороны; во время шествия не оборачивались.

А ободья их — высоки и страшны были они; ободья их у всех четырех вокруг полны были глаз.

И когда шли животные, шли и колеса подле них; а когда животные поднимались от земли, тогда поднимались и колеса.

Куда дух хотел идти, туда шли и они; куда бы ни пошел дух, и колеса поднимались наравне с ними, ибо дух животных был в колесах.