Нечаева, убийцу студента Иванова, вытребовали из Швейцарии, Гилевича нашли в Париже. Вот если бы г. Филиппова и его опытных помощников командировать в Киев, они могли бы найти кое-что больше, чем безглазое киевское «следствие» и закупленная там полиция. Дело об убиении Ющинского есть действительно мировое дело, тут запутан действительно мировой интерес к самому бытию факта религиозного преступления, — и вполне удивительно, что в то время, как из Петербурга было выслано столько ученых-«экспертов», не подумали о командировании из Петербурга самого нужного лица, — кто мог бы найти виновника. «Виновники настоящие, может быть, уже уехали из Киева». Это такой глупый ответ, что разведешь руками. «Виновники» вообще пользуются железными дорогами, подходят к кассе, берут билеты и уезжают; неужели это причина сказать: «При железных дорогах и скороездности мы вообще ничего не умеем сыскать»...

 В Государственной Думе предполагается поднять имперский вопрос о прекращении ритуального убоя скота. Меня посетил член Гос. Думы, близко принимающий в этом вопросе участие. Прекращение такового особливого убоя было бы первою настоящею мерою к просвещению евреев, к сближению с нами, к оставлению ими «халдейских суеверий». Просвещаться можно не через одну книжку, а и через обычаи дома. Прекращение у них «вытачивания из жил крови» уничтожило бы опасную практику этого мучащего и раздражающего нас уменья, этого подозрительного для нас уменья, которое для чего-то им нужно сохранять. «Для чего? Для кого? Еще для Ющинского? Кто будет очередною жертвою ?» — Вопросам этим нельзя положить предела в мглистой массе населения по глухим местностям. Мы не можем войти в крестьянские, в мещанские хижины и остановить здесь суеверных разговоров и суеверных страхов. Не надо давать им пищи. Посетивший меня член Государственной Думы говорил, что вопрос этот особенно труден по связи его с так называемым «коробочным сбором», на котором держится и утверждается существование самого «кагала». Я ему сказал, что, чем дело труднее, тем оно важнее, и что на этот раз русские не должны продремать мученическую кровь Ющинского. «Кагал», с участием разных Марголиных и сотрудников еврейских газет, вмешивается и в наш суд. Останавливает правильное и спокойное течение «правосудия» в стране. Он мешает основной государственной функции. Не допускается «иезуитский орден» в стране, представляющий «государство в государстве», и еще меньше можно помириться с существованием темного и явно изу— верного «кагала» в стране. Пусть евреи откажутся от своего «священного государства» в стране, от своей «экстерриториальности», — на правах только «соседней с нами державы-общины», — где мы не можем судить, управлять и даже наблюдать. Пора с этой черной «интернационалкой» покончить; и обязанность с нею покончить лежит на русской Государственной Думе.

Напоминания по телефону

...Передаю факт во всей сырости, как он произошел сегодня утром. Телефоню своему другу А. М. Коноплянцеву, биографу славянофила К. Н. Леонтьева, чтобы он изложил мне свои «несколько положительные мысли о ритуале крови у евреев», — о чем он упомянул, не пояснив, в последний раз, как мы с ним виделись. И он в ответ мне телефонирует, несколько запинаясь в словах:

— Отношение к крови, и именно — к человеческой крови, может быть очень серьезно... Да как же вы не помните, Василий Васильевич, что в 1905 году вы и некоторые члены вашей семьи были приглашены к Минскому (еврей, поэт и философ, теперь эмигрант, — деятельный участник Религиозно-философских собраний) со специальной целью испытать причащение человеческою кровью... Тогда приглашали и меня, но я испугался и не пошел...

Ба! ба! ба!.. Да, действительно, — совсем забыл! Я в то́ время смотрел на «вечер» как на одно из проявлений «декадентской чепухи», и кроме скуки он на меня другого впечатления не произвел, отчего я и забыл его совершенно. Но я помню вытянутое и смешное лицо еврея-музыканта N и какой-то молоденькой еврейки, подставлявших руку свою, из которой, кажется, Минский или кто-то «по очереди» извлекали то булавкой, то перочинным ножиком «несколько капель» его крови, и тоже крови той еврейки, и потом, разболтавши в стакане, дали всем выпить. «Гостей» было человек 30 или 40, собирались под видом «тайны» и не «раньше 12 часов ночи»; гостями был всякий музыкальный, художествующий, философствующий и стихотворческий люд: были Н. М. Минский с женой, Вячеслав Иванович Иванов с женой, Николай Александрович Бердяев с женой, Алексей Михайлович Ремизов с женой и проч. и проч. и проч. Мережковских и Философова не было тогда в Петербурге, они были за границей. И по возвращении написал, т.е. Д. С. Мережковский, резко упрекающее письмо Н. М. Минскому; Минский показывал мне письмо, и я смеялся в нем выражению Мережковского, что «вы все там жида с лягушкою венчали» и проч. Тогда Мережковский находился еще в хороших чувствах и на добром пути. Так как он отнесся к «делу» серьезнее меня, то, очевидно, и должен был менее меня забыть сие, во всяком случае, извлечение человеческой крови с целью ею напиться всем обществом.

Но А. М. Коноплянцев даже испугался приглашения (его слова сегодня по телефону). «У литераторов и в двадцатом веке вообще ничего серьезного быть не может», — думал я, кажется не без основания, тогда; и пошел на собрание без всякой «думки». Но, я думаю, основательна была и вторая половина моей мысли: «А у людей старой веры и старого корня веры это, конечно, вышло бы серьезно, трагично, страшно». Вот именно вышло бы то́, чего «испугался» Коноплянцев.

Во всем этом событии, — конечно, шутовском и бессодержательном, «литературном», — замечательно, однако, то, что мысль о причащении человеческою кровью возникла не у кого-либо из русских, не в русской голове и мозгу (ни в одном русском литературном доме ничего подобного я не слыхал!), а именно в дому еврейском, в обществе по преимуществу еврейском и в мозгу еврейском... Отчего из русских этого никогда никому в голову не приходило, — даже как позыва или случайно залетевшей в голову мысли? Нет атавизма и наследственности, нет бессознательных, безотчетных воспоминаний в застарелых, первобытных клетках мозга... В клетках, глубже всего заложенных и почти омертвевших, но не совсем умерших. А у евреев эти «старенькие клеточки» хранятся. У них действуют воспоминание, наследственность и атавизм. Поэтому Минские, муж и жена (оба евреи), хотя, конечно, тоже едва ли придавали «трагическое значение» событию и вообще-то «забавлялись» только, шутили: однако самая идея шутки, сам «Иван-Дурачок старый» — возник именно у них; возник как «комедия и водевиль», пропорционально XX веку, — а не как «трагедия», и может быть мистическая трагедия, времен былых и дальних, времен ветхозаветных и священных. Но что́ в Петербурге «комедия и кабачок», — то́ где-нибудь в зарослях Вильны, в дремучих лесах Литвы и Белоруссии существует серьезно, великолепно и песенно. В «Ивана-Дурака» и его необычное счастье в Петербурге не верят, а в Вологодской губернии верят.

Возвращаясь к шуму о «кровавом навете», где русские были так унизительно «околпачены» евреями, давая свои «подписи» и «клянясь» в деле, в котором они ничего не понимают, я возвращаюсь особенно к Мережковскому тех времен, когда он упрекал Минского «за венчание лягушки и жида». Каким образом он мог забыть, что у него под носом, в доме его друга и в мозгу его друга-еврея родилась мысль о причащении, т.е. об испитии, о вкушении человеческой крови; явилась эта мысль не в «темных Средних веках», не как «легенда», — а как осязаемый факт на Английской набережной, в доме Полякова, в 1905 году, у весьма и весьма «просвещенного» Николая Максимовича Минского. Да и Карташов это знал, и Философов, и Зинаида Николаевна Гиппиус-Мережковская. Все знали. Каким же образом все клялись в Религиозно-философском собрании на докладе Мережковского по делу Бейлиса, что это «ритуальное обвинение евреев унижает Россию», что оно «позорит русский суд», что «Россия лежит трупом у себя самой в дому» (слова Мережковского) и проч.?! Каким образом все могли слушать завывательные речи гг. Керенского и Соколова, как могли все клясться «не подавать руки тем, кто говорит о еврейском ритуале» (как будто кто-то ищет пожимать им руку), и прочее и прочее?..

Какой обман и насмешка над слушателями!..

Недаром, когда я задремывал на своем стуле, то сквозь слова «текущего оратора» мне будто слышалась музыка одного имени:

— Шнеерзон... Шнеерзон... Шнеерзон...

Примечание. Не жалея моих 58 лет и естественной слабости воли и неясности мысли, какая сопутствует старости, — тот молоденький член моей семьи, который вместе со мною был на вечере у Минского, поднял форменный «гевалт», обвинял, что я «предал» своих друзей, что это — «донос», что участники вечера (в сущности — пустого) будут «привлечены к суду за кощунство», что «ожидается через 5 дней возвращение в Россию амнистированного Минского и теперь он в Россию не будет пущен»; что в Петербурге «непременно явятся и потребуют у меня объяснений Бердяев-христианин», а что «Ремизову не решаются показать номер «Нового Времени», где названо его имя». Таковой натиск испугал меня, и я упросил редакцию «Нов. Врем.» поместить на другой день мое «Письмо в редакцию», где я отрекся от своего рассказа, сказав, что все было «пуфом» и «глупостью», о коих не «стоило говорить». Быстрое отречение мое вызвало хохот всей печати, глумливое замечание Мережковского, что «пока Розанов доказал только, что он и другие русские причащались еврейскою кровью», и т. п. Мережковский очень хорошо понимает, в чем дело, — понимает силу ссылки на атавизм, действующий у евреев; но он путал и лгал в этом случае, как и во все время процесса Бейлиса лгал касательно евреев и русских, касательно христианства и юдаизма, — по чисто газетным соображениям, которые доминируют теперь у него и над «третьим Заветом», и над «религией Св. Духа». Теперь я думаю, т.е. уже на третий день после напечатания статьи «Сообщение по телефону», я начал твердо думать, что даже наиболее «виновную» часть моего сообщения, именно печатное название имен моих друзей, — я не только вправе был, но и должен был сделать. Т. е., как и всегда, я прав был в первом движении сердца к правде. Кровь Ющинского сто́ит литературного этикета, и раны его выше того, что́ «принято» и «не принято». Есть вещи, около которых более не церемонятся. Ведь мы, замяв дело Ющинского и вопия — «не евреи!!!», тем самым дали и даем евреям брать для себя еще Ющинских, поклявшись, что «никогда еще до такого изуверства не дойдем, как обвинение бедных евреев, гонимых правительством, в религиозном ритуале употребления крови». Но мысль этого ритуала — есть, и носится действительно у евреев, и только у них одних, уже воспитанных и пропитанных ритуалом обескровления животных для пищи... «Для пищи» — без крови (рационализм, рациональная и позитивная еда); ибо кровь — для таинств (мистерия, священство, «очищение от греха»), В этом смысле рассказ о вечере у Минского в высшей степени важен как указание хотя на ниточку, на одну паутинку древности, но уже совершенно осязательную, видимую для всякого. Для того чтобы никто не смел сказать, что «еще врет Чеберячка и еще выдумывает Розанов» (вечный припев еврейской печати), я и должен был, и обязан был, назвать имена участников. Ошибка была в указании времени (1905, а не 1903 год), но все участвующие или присутствовавшие на вечере лица были те самые, какие я назвал. «Декадентов» есть много: декадент Андрей Белый, декадент Валерий Брюсов: но только в дому еврея Минского заговорили: «Не извлечь ли нам крови». Это — шутовство по мелкости говоривших, по рационализму говоривших, по позитивизму говоривших. Но это и история, потому что предки-то говоривших, и именно этих говоривших, евреев не были позитивистами. Как же они-то говорили и думали, вот эти не «позитивные» евреи? Да и думали так, как на заводе Зайцева около несчастного Андрюши «те страшные евреи с необыкновенными головными уборами, которые молились перед тем, как к ним приведут мальчика» (замятое на суде сообщение погибших детей-свидетелей Чеберяковой). В. Р.

Кое-что «про себя»

Человечество, «венец природы», собрал в себя лучи всех царств до него... Есть народы типично копытные и травоядные; есть «всеядные», — и нас обижает, но мы терпим, когда немцы сравнивают нас с одним всеядным и нечистоплотным животным. Что делать, но обчиститься нам следует. В ком же, спрашивается, отразились хищные? А в ком-то отразились и они. Должны были отразиться в «венце природы». Хищников вообще немного на земном шаре, сравнительно с травоядными. Так Бог устроил, такова космогония. Да и необходимо в целях существования планеты, ибо при своем «множестве» они бы всех съели. В странной еврейской расе положены какие-то внутренние законы ограничения размножения: почему, идя «от Авраама» и переживя Египет, Грецию и Рим, они численно меньше германцев, французов и русских? И многочисленны никогда не будут. Тут «Бог отцов ихних» не сказал полной правды... Поманил к завету, но дал лишь лишнюю надежду. Мы называем евреев, все называют евреев «паразитной нацией». Но что значит «паразит-народец» около пасущихся буйволов, овец и прочих «стадообразных народов», живущих вплотную друг к другу? Среди нас «бродят» евреи, это — типично «бродячее племя», «странствующее племя». «Паразит» около «животного» есть тот, кто поедает его... Таинственная космогония соделала евреев «хищниками» около арийцев, среди которых они блуждают и похищают. Похищают имущества, средства существования; потому что брать жизнь запрещено. При завоевании Ханаана, однако, они «обрекали в заклание богу своему», «богу Иаковлеву», население целых городов, с женщинами, с детьми!!.. Чего ни один в свете народ не делал. Вот настоящая манифестация «хищничества», когда законов еще не было, а корреспонденты не «сообщали в газеты». Когда было просторно и откровенно. Приписывают Андрюшу Ющинского «изуверной секте», «особому течению» в иудействе. Но разве «расправлялись в Ханаане» не двенадцать колен Израилевых? Полноте закрывать глаза на дело. В крови еврея пылает сей неугасимый огонь. «Хочется», — до жару, до истерики. «Хочется» даже на Английской набережной, в Петербурге, хотя бы как декадентская мечта, однако не забредшая в голову ни Андрею Белому, ни Брюсову, а почему-то единственно еврею и еврейке... Ах, всем им хочется крови ягненка ли, Ющинского ли... Левину хочется, Грузенбергу хочется, Марголину тоже хочется, и только они не ведают этого. А во сне грезится. Разве они «ритуально» не расправились с русской печатью, с русским обществом. Взглянув на этот бешеный натиск, наскок, — точно чувствуешь чьи-то зубы около шеи. Ритуал, — господа, — печальный ритуал около шеи. Ведь это они кричали «в дни Бейлиса» о всем христианском обществе: «Распни его!! Гвоздей ему в ладони!! Зауши его в лицо!!» И заушали. Тут и грязный Любош старался, — вечно неумытый, засаленный Любош, и «Каиафа»-Левин...