* * *
Теперь ты понимаешь, сын мой, что на Востоке все это происходит con grazia75 *, а у нас, на Тибре, «просто». Почему римляне народ прозаический и трезвый. А на Востоке Песнь Песней и омовения.
(нимфа Эгерия Сервию Туллию)
* * *
На Тибре и около Cloaca Maxima76 добрый римский народ так шумел, что Сервий Туллий, проходя, почти оглох и от этого потом не мог расслушать всех слов нимфы Эгерии. Притом же, на этот раз, она говорила особенно тихо. Он расслышал только конец ее шепота:........................................
...................ты обоняешь чашечку цветка, не срывая его со стебля, — и пчелы, и мотыльки, привлекаемые издали его запахом, цепляются нежными, тонкими ножками на его лепестках и, развернув хоботок, свернутый под головкою в спираль, погружают его в липкий нектар и пьют сок. И даже всякий человек, юный или старый, сорвав медвяный, липкий листок с куста или дерева, еще не распустившийся вполне из почки, кладет его на язык и чувствует освежение... Для этого и выделяют деревья, листы, цветы — смолы, соки, влаги; и, я слышала, на Востоке в Храме перед Богом всегда воскуряют ладан и жгут воск, не оскорбляя этим Творца Неба и Земли. Этот-то Творец и сотворил смолы и все пахучие вещества, в которые входит все драгоценнейшее и внутреннейшее жизни и живых существ. Для этих-то смол и пахучих веществ и дано обоняние всем существам, не исключая и человека; или — всем высшим существам, и особенно человеку. И, вообще, где есть пахучесть — непременно есть и обоняющий; и где пахучесть скрыта особенно глубоко и никому не доступна — все-таки есть кто-нибудь единственный, кому она доступна, и тогда он особенно и лично призван к обонянию ее. Это - закон насекомых, цветов, дерев, животных, людей, и закону этому не подлежат только птицы и рыбы. Что же касается жрецов Юпитера, то они строги, но не мудры. Ты напрасно советовался с ними об этих вещах. Иди домой, сын мой, и да будет тих твой отдых. И не смущается твоя опочивальня.
Сказав, нимфа скрылась.
* * *
У нас — минутами, у евреев — вечно. У нас — некоторыми и как беззаконие, у евреев — всеми и как закон.
(нимфа Эгерия Сервию Туллию)
* * *
Странный договор...
Яркое солнечное утро. Две армии, французская и русская, стоят на двух берегах Немана, посреди которого стоит плот и на нем шатер... При музыке с той и другой стороны отчаливает по судну, — и они везут властелинов, от которых зависит мир и война, олива или фурии половины земного шара. Причалили. Гребцы остаются в лодках. Властелины одни входят в шатер, на котором разложена карта Европы, и они будут теперь ее делить.
Юный и неопытный подошел к столу и взглянул на карту...
Старший и всемогущий оглянулся...
Он задвинул занавески на окнах, положил крючок на дверь и, сделав тихий оборот, — поманил к себе молодого, когда тот оглянулся на него.
Подошел.
Подняв палец к губам, он отвел его в самый темный угол и, смотря на него внимательно, сделал что-то губами около пальца...
Тот смотрел и не понимал.
Опустив глаза, он показал, что надо сделать, и протянул руку...
Мелкая холодная дрожь сотрясла все тело младшего. Ему казалось, что ум его мешается, а глаза перестают что-нибудь видеть...
Темно. Не вижу... — проговорил он.
И не надо видеть, — услышал он шепот. — Это я навел тьму. Но нужно сделать. — И когда тот, все застывая и застывая, оставался недвижим, тот стал на колени...
Тьма еще сгустилась. Но это снаружи. В то же время младшему показалось, что уже теперь не тьма, но необыкновенный свет, белый, пронзительный, музыкальный, исходит из всего существа его... Как будто тянутся из него реки, моря, и он так обилен, что может наполнить из себя
весь мир; и это, что он напояет собою мир, исполнило его невыразимого блаженства. Огромное ощущение всемогущества, всемогущества не только теперь, но и над всем будущим, наполняло его, и с каждой секундой все более и более. И таких секунд — 60, и как будто прошло 60 веков, но не около него, а в нем. И точно гром и рассыпавшиеся молнии. Когда еще минута, вторая прошла, он очнулся и увидел, что старший кладет ему холодное полотенце на голову.
Ну, вот и все. И только. Теперь вы будете владеть всем, чем хотите, и французские войска завоюют для вас все, чего вы пожелаете.
Он ласково улыбался. Бессильно улыбнулся ему и младший. Он был страшно обессилен. Старший же, хотя и без того был могуществен, еще стал могущественнее теперь, сияющее, полнее молниями, волшебством и магией. Казалось, прикосновение к нему убьет всякого. Он был полон. И пополнился от младшего.
Теперь ты будешь жить мною, а я тобою. — И вывел его из шатра...
Народы безмолвно ожидали их по обоим берегам. «Договор заключен, — сказали они, вступив на твердую землю. — Земля благословлена и освящена. Теперь здесь и там, к Востоку и Западу от Немана земля будет рождать сам-тысячу и болезней почти не будет».
Музыка заиграла. Солнце также светило.
(когда-то в Халдее; пояснительная аналогия)
* * *
Почему эта клумба астр хуже стихотворения?
Стихотворения «О клумбе астр»?
Значит, — первее, свежее жизнь...
Не прикрыть ли вам, гг. писатели, свои чернильницы. Кроме как Пушкин, которым пишется невольно. Ведь у вас не «невольно», а стараетесь?
(перед цветами)
* * *
Хворалось.
И целый день читал К. Тимирязева (о земледелии, «Речи и статьи», «Жизнь растений»).
Какое освежение...
Лучшее самое в нем — отношение к Буссенго (наставнику), к товарищам по науке и общее народное русское чувство науки. В нем есть осколочек Ломоносова, как во всех лучших русских ученых. И до сего времени мы живем духом Ломоносова, и в сущности в науке есть только его школа. Школа прыткости, свежести и единичных открытий.
Его память о Кауфмане («Московская флора») прекрасна. По Кауфману и я определял растения в Подновьи, селе Черном, Растяпове (близ Нижнего). Слова его, что Кауфман «более всех содействовал ботаническому образованию в России», мне кажутся меткими. Вообще в книгах много меткого, но выше всего благородный тон.
Тимирязев — из великих русских натуралистов XIX в. Спасибо ему. Он украсил родную землю.
(на полученном письме Верочки)
* * *
Хоть и мелочь, и не хочется говорить, а все-таки:
Что же эти сменяемые чиновники, без памяти (или с самой плохой) о себе. Все поводят животиками. При малейшей утонченности, проезжая через Москву, они должны бы телеграммой запросить у Тихонраво— ва, Ключевского, Тимирязева разрешения «отпить чашку чаю». И хоть в недолгом разговоре, как освежались бы и благороднели в общении с человеком науки.
Но у них не сердце, а живот. И они «поводят животиками».
(Делянов, Толстой, Ванновский, Боголепов, Кассо, — еще кто-то был)
* * *
...было легко писать. Почему было легко писать «направо» и «налево» — я не знаю. И писал.
Очень просто.
Если бы нелегко — конечно, не писал бы. «Наш увалень ничего трудного не делал».
«Вам надо утереть нос», «вы не честны». Не знаю. Со мной Мамочка, и мне хорошо.
(на корректуре писем Страхова)
* * *
...я себя считаю («себе кажется») самым богатым лицом в XIX в. (в Росс.): чего мне конфузиться и перед кем?
Когда я вспоминаю историю написания «О понимании», — перед кем мне конфузиться?
Были минуты, когда я себя чувствовал между Парменидом, Ксенофаном, — как друг их, ближний их, — между Apaгo, Ампером («биографии» их читал в III классе): ...кто́ пережил эти, такие минуты, м. б. иллюзионные (не все ли равно), — перед кем он опустит глаза?
Я был (бывал) истинно счастлив умственно: кто испытал эти голубые, эти лучезарные минуты, когда вставшие из гробов мудрецы обнимают тебя, ласкают тебя, когда ты чувствуешь себя равным всему благородному и умному в человечестве: то как бы мало таких минут, и хотя бы ты сделал потом что-нибудь глупое, пошлое, подлое (2x2 = 5), наконец, — уже ничто́, ничто́ не унизит.
И меня невозможно раздробить (в моем сознании). Вот в чем дело. И я ступаю вперед, и ни до кого мне дела нет.
История «О понимании» — это сплошная 5 лет поэзия.
(на той же корректуре, с другого поля)
* * *
Скопческое отродье только и могло выродиться в формализм и канцелярию.
Чего же я ожидал?
Чего мир ждет?
(после звезд; третий край той же корректуры)
* * *
Отрицание-то пола и есть корень мирового пессимизма, религиозного пессимизма. Суть вовсе не в евреях, суть (историческая) у нас (извините) в панталонах: поставили вы там минус — и вдруг везде стала Ночь... Ужасная, страшная ночь... Слезы, скорбь, молитвы. «Не хочется жить», «не нужно жить». Цветы увядают, коровы бессмысленно мычат, нет бычков с ними, нет телят у них. Девушки не причесывают волос (не для кого), весь мир сидит неумытый, нечесаный и под конец веков во вшах. Через Авраама («завет») жиды — само в себе ничтожное племя (только с большой и красивой «частью» у Авраама) присоединились к «этому», о чем я говорю, и стали бессмертны, неумирающи. Всё стали одолевать. Вообще тут корень одолений. Кровь начинает иначе бежать в жилах, корова подходит к быку, бык ищет коровы, курица садится на насест, хозяин идет в поле, насвистывая песню, девушка убирает волосы. «Жених! Всеобщий Жених!» Все приходит в «венчание», — нет, лучше в «сговор», эти 3-4 месяца перед свадьбой, когда невесте шьют платья и жениху она же стыдливо пришивает пуговицы «кой-куда». Весь дом убирается. Вносятся цветы.
Вьется алая лента игриво...
Запевается песня. И Государю шлется телеграмма: «Ваше Величество— мы сегодня в радости». Весь город убирается. Все города убираются. Все полито, свежо. В воздухе нет пыли. И Солнце, Солнце...
Здравствуй, День!
Это говорит Розанов всему миру.
А где же Ночь?
Не видим. За забором: ибо, когда она придет, мы ее не увидим.
(на той же корректурной форме)
* * *
-- Если индейку назвать курицей, — какого она будет вкуса?
Индейки.
А если курицу назвать индейкой, какого она будет вкуса?
-- Курицы.
Вот, батюшка Дернов, и конец нашего с вами спора о браке и незаконных сожитиях. Одни кушают курицу и называют это индейкой, а Другие кушают индейку, которую другие называют курицей. Но Кто на Небесах — о всех печется и говорит:
— Индейку я создал индейкою и курицу создал курицей. Однако люди перепутали имена и теперь сами не знают, кто что ест. Я же благословляю всех.
Так и будем любить Бога Благословляющего...
А Дернова... не будем обращать на него внимания. И если он нас не любит, пройдем безмолвно, но не возненавидим его.
* * *
...да очень просто, что «не было никаких изображений»: ну, — что же если бы «по нашему методу» изображать начальную точку всего, исходный пункт всего — ветхозаветное «крещение в Иордани»... Ведь таковым было «обрезание сына Измаила и слуг своих Авраамом». И вот он с острым камнем (вместо ножа) сидит перед шатром, а перед ним и подходя к нему 60 и, может, больше «слуг» с вынутыми для обрезания удами. Воображаю зрелище, и мог ли бы его Микель-Анджело нарисовать на стене Св. Петра или Васнецов в Киевском Соборе???!!!!
А наши-то «изъяснители Ветхозаветного храма» стараются о своей «духовности» и объясняют «духовностью», что не было ничего «для осязания, взора» и вообще чего-либо вещественно изобразительного. «До того было все идеально и только духовно, что не было допущено ничего из матерьяльного мира, и запрещено было всякое изображение». «Изобразили» бы перед вами, так вы все бы разбежались, закрыв лицо и вопия. Евреи и «скрыли сие», ибо после грехопадения вообще уже не «раскрывалась» (листья, кожаные препоясания) эта часть.
Из этого «изъяснения» духовными писателями Ветхозаветного Храма видно, до чего в Священном Писании не понимают ничего наши ослы, наши кашееды.
И туда же учат, «истолковывают», «руководят» народ; никого, кроме себя, не допускают до «изъяснений» и пасут «жезлом» консисторским стада народов.
(прочтя статейку в «Вере и Разуме»)
* * *
В вопросе брака и безбрачия духовные так же гибнут, как черные мухи на клейкой бумаге: дотронулся — и умер; ножка прилипла, крылышко прилипло...
Защищает девство — отвергает брак. А он «таинство»...
Защищает таинство — отвергает монастыри. А они — корень всего...
«Ножкой уперся — крылышко прилипло», «крылышком уперся — ножка прилипла».
Это только легко, по-видимому, сказать: «выбирай кто что хочет» и «следуй свободно избранному». Ибо с Адама никто никого не принуждал ни к браку, ни к безбрачию — и вопроса не было. Дело в том, что наличность факта «монашество есть» уже означает принуждение и содержит другую наличность, что кого-то принуждают к безбрачию, хотя бы при— кровенно, где-то кого-то в уголку, в тени, вполголоса.
Если «выбирай кто что хочет», зачем же статья уголовных законов:
«За вступление в брак монашествующих — ссылка, Сибирь, каторга». Раз он «вступил в брак», тем самым и показал, что «другого хочет». Почему же «стой», «нельзя»? Разве холостой, живший «холостым» и затем «вступивший в монашество», подвергается какому-нибудь наказанию за «измену холостому состоянию»?
И далее:
Пусть тогда в монастыри (во всякий час суток) входят женщины: ибо «кто хочет удержаться — удерживайся», а «кто не хочет — пусть и не хочет».
Таким образом, разглагольствования о свободе выбора пусты и притворны. Разумеется, нельзя прямо сказать «в царстве благодати и свободы»: «Мы принуждаем». Но не прямо и тайно понуждение к безбрачию, конечно, есть.