– Останьтесь, Женни!

Пока длился ленч, Женни Сорбье притягивала к себе всеобщее внимание и была неподражаема. Да и могло ли быть иначе при ее актерском таланте и сочинительском даре? Она делилась забавными случаями из жизни с неистощимым вдохновением рассказчицы. Очарованных ею сотрапезников Леона Лорана не отпускало ощущение, что они переживают неподвластное времени чарующее мгновение.

– Мне надо идти, уже почти четыре, а нынче среда… Вы же знаете, Леон, это день, когда я ношу фиалки своему поклоннику.

– Какая жалость! – воскликнул он звучным голосом, принесшим ему славу на сцене. – Но, зная ваше постоянство… не смею настаивать.

Женни расцеловалась на прощание с дамами, подставила щеку для мужских поцелуев и ушла. Стоило ей выйти, как зазвучал хор хвалебных отзывов в ее адрес:

– Поистине необыкновенная личность! Сколько ей лет, Леон?

– Под восемьдесят. Когда в детстве мама водила меня на классические утренники в «Комеди Франсез», Женни уже блистала в роли Селимены[40]. А я ведь далеко не мальчик.

– Гений – понятие вневременное, – изрекла Клер Менетрие. – А что это за история с фиалками?

– Да это прямо-таки небольшой роман, о котором она мне однажды поведала… и который так и остался ненаписанным… Но после нее я вряд ли отважусь на роль рассказчика. Сравнение было бы не в мою пользу.

– Верно, сравнение действительно вещь опасная. Но мы ваши гости, вы обязаны нас развлекать и заменить Женни, поскольку она нас покинула.

– Хорошо! Попробую рассказать вам историю фиалок по средам. Боюсь, как бы она не показалась в наше время слишком сентиментальной…

– Начинайте! – подбодрил его Бертран Шмит. – Наше время жаждет чувств. Оно лишь прикидывается циничным, для того чтобы замаскировать тоску по чему-то настоящему.

– Вы так считаете? Что ж!.. Придется утолить эту жажду… Вы все, здесь собравшиеся, слишком молоды, чтобы помнить о том, какой блистательной красотой на протяжении долгого времени отличалась Женни. Рыжие волосы, лежащие на великолепных плечах, долгие, словно из-под ресниц бросаемые взоры, резкий, грубоватый голос с внезапными нотками чувственности – все это еще больше подчеркивало ее яркую надменную красоту.

– Неплохая тирада, Леон.

– Да, но этой тираде уже дай Бог сколько лет… И все же спасибо… Своей первой премии она удостоилась по окончании консерватории году этак в тысяча восемьсот девяносто пятом и тотчас получила ангажемент в «Комеди Франсез». Однако мне, увы, по собственному опыту известно, насколько непросто принадлежать этому прославленному сообществу. Репертуарные роли разобраны штатными актерами, которые ревниво оберегают их от любых посягательств. Самая ослепительная актриса может прождать целых десять лет, играя роли субреток, прежде чем ей доверят главную роль в пьесе Мариво или Мольера. Женни, та еще кокетка, наталкивалась на несгибаемую волю тамошних примадонн. Любая другая смирилась бы с тем, что приходится топтаться на месте, или же года через два сбежала бы в один из бульварных театров. Но не такова наша Женни. Она ввязалась в битву, поставив на успех все, чем обладала: талант, образованность, обаяние, роскошные волосы.

Довольно быстро она пробилась в число ведущих актрис театра. Директор-распорядитель на нее буквально молился. Авторы пьес требовали, чтобы именно она исполняла сложные роли, поскольку, по их словам, она одна могла сыграть их так, чтобы публика поняла и приняла героинь их творений. Критики с невероятным постоянством пели ей дифирамбы. Сам внушающий ужас Сарсе писал: «Ее внешность и голос способны обворожить даже крокодила».

Мой отец, знававший ее в ту пору, поведал мне, что она с величайшей любовью относилась к своему ремеслу, с большим умом рассуждала о нем и стремилась неустанно совершенствовать актерское мастерство. Театр тех лет склонялся к довольно-таки наивному реализму. Если Женни предстояло по пьесе, уж не помню, какой именно, умереть отравленной, она отправлялась в больницу изучать поведение отравленного человека. А вот проявление чувств она изучала, согласуясь с собственным опытом. Когда дело касалось работы, она выказывала полное отсутствие щепетильности, следуя примеру Бальзака, описывавшего в том или ином романе собственные страсти или чувства своей возлюбленной.

Можете себе представить, каким успехом пользовалась очаровательная двадцатидвухлетняя девушка, к тому же внезапно оказавшаяся на подступах к славе. Кто только не увивался за ней: и приятели, и актеры, и банкиры. Она же отдала предпочтение банкиру Анри Сталю. Не потому, что он был богат. Она жила со своим семейством и мало в чем нуждалась. А потому, что он тоже обладал неотразимым шармом, а главное – предлагал ей руку и сердце… Брак этот три года откладывался из-за сопротивления со стороны родных Сталя, но в конце концов был заключен, однако продлился недолго – независимая Женни не смогла приноровиться к жестким правилам супружеской жизни. Но это уже другая история. Вернемся к «Комеди Франсез», дебюту нашей подруги и… к фиалкам.

Вообразите себе артистическую гостиную… Вечер, дают «Багдадскую принцессу» по пьесе Дюма-сына. Пьеса эта не лишена недостатков, и даже у меня, восторгающегося тем, как крепко сбиты «Полусвет», «Друг женщин», «Франсийон», чересчур экспрессивные «Незнакомка» и «Принцесса» вызывают улыбку. Но все, кто видел в этой пьесе Женни, высказывали единодушное мнение, что она сделала образ своей героини удивительно правдоподобным. Мы с ней частенько говорили об этом. Поразительное дело, она верила в то, что играла. «В этом возрасте, – призналась она мне, – я совершенно естественно мыслила как героиня Дюма-сына, и мне казалось странным играть при свете рампы то, что происходило у меня внутри, в самых потаенных уголках моего сознания». К тому же в этой роли она могла щегольнуть распущенными по обнаженным плечам волосами. Словом, в этой роли ей не было равных.

Так вот, антракт, артистическая гостиная, куда после овации вбегает Женни. Ее окружают. Она садится на банкетку рядом с Анри Сталем и со счастливым оживлением победительницы возбужденно говорит ему:

– О, Анри, милый… Вот я и выкарабкалась! Могу дышать… Вы видели, что со мной было три дня назад? Я дошла до точки… Уф! Дальше уж было некуда, разве что пойти ко дну. Я задыхалась… А нынче вечером… Оп! Рывок – и я выныриваю на поверхность!.. Анри, а если я пойду ко дну в последнем акте, если не смогу доплыть? Ах, Боже мой, Боже мой!

Появляется капельдинер и вручает ей цветы.

– От кого?… А, от Сен-Лу… Ваш соперник, Анри… Отнесите в мою уборную.

– Вам еще письмо, мадемуазель. – Капельдинер протягивает ей конверт.

– Это от одного лицеиста, – распечатав послание и засмеявшись, говорит она. – Он сообщает, что они в своем заведении основали клуб Женни.

– Да весь Жокей-клуб можно назвать клубом Женни, – отзывается Сталь.

– Лицеисты мне как-то больше по душе, – парирует она. – Этот, к примеру, заканчивает послание стихами… Послушайте, дорогой:

– Ну разве не прелесть?

– И что же, вы станете отвечать?

– Нет, конечно! Таких посланий я получаю по десяти на день. Если на все отвечать, пропадешь… Но это внушает мне уверенность в себе… Шестнадцатилетние почитатели еще долго будут мне верны.

– Не уверен… В тридцать они станут нотариусами.

– Но почему бы и нотариусам не оставаться моими поклонниками?

– Вам еще кое-что передали, мадемуазель. – Капельдинер протянул Женни дешевенький букетик фиалок.

– О, как это мило! Взгляните, Анри… А нет ли визитной карточки?

– Нет, мадемуазель… Швейцар сказал, что цветы оставил студент Высшей политехнической школы, о чем он догадался по его форменной одежде.

– Мои комплименты, дорогая, – произнес Анри Сталь. – Тронуть сердца этих иксов[41] не так-то легко.

Женни вдохнула аромат фиалок:

– Как дивно пахнут… Это единственные подношения, доставляющие мне удовольствие… Я не выношу публику зрелого возраста, глупую, самодовольную, которая в полночь приходит посмотреть, как я умираю, точно так же, как в полдень заявляется в Пале-Рояль послушать, как стреляют из пушки.

– Зрители – садисты, – подтвердил Сталь. – И всегда такими были… Взять хотя бы игрища в древнеримских цирках… Какой успех ждал бы актрису, вздумавшую проглотить сотню швейных иголок!

– А та, что проглотила бы швейную машинку, сразу бы взлетела на Олимп, – засмеявшись, подхватила Женни.

В эту минуту послышалось: «Начинаем второе действие!»

– Ну что ж, – поднялась она. – До скорого! Пойду проглочу сотню иголок.

Так, согласно рассказу Женни, началась эта история.

В следующую среду, во время последнего антракта улыбающийся капельдинер снова принес Женни букетик фиалок.

– Надо же, неужели снова мой студент?

– Да, мадемуазель.

– А каков он из себя?

– Не знаю, мадемуазель. Может, поинтересоваться у швейцара?

– Нет, это ни к чему.

На следующей неделе она не была занята в среду в спектакле, но когда в четверг явилась на репетицию, букет фиалок, на этот раз слегка увядших, дожидался ее в уборной. Уходя, она остановилась возле каморки швейцара.

– Бернар, а что, фиалки мне приносит один и тот же молодой человек?

– Да, мадемуазель… В третий раз.

– Каков он, этот студент?

– Славный такой… Даже очень… Тощий, впалые щеки, усталые глаза. Темные усики. Пенсне… и шпага на боку… вместе смешно смотрятся. Право, мадемуазель, у него такой влюбленный вид. Всякий раз, протягивая мне букет со словами «для мадемуазель Женни Сорбье», он краснеет…

– Почему же он всегда приходит по средам?

– Разве мадемуазель не знает?… В Политехнической школе в среду нет занятий. Оттого по средам партер и галерка полны студентами… И каждый приходит со своей девушкой.

– Мой тоже с девушкой?

– Да, но только это его сестра… Они поразительно похожи…

– Бедный мальчик! Будь я смелее, Бернар, то попросила бы вас пропустить его разок за кулисы, чтобы он мог самолично преподнести мне фиалки.

– А вот этого я вам делать не советую, мадемуазель… Эти театральные воздыхатели безопасны, пока их не замечаешь. Издали, из зала любуются актрисами, и с них этого довольно… Но стоит выказать им малейший знак внимания, от них уже не отвяжешься, они становятся невыносимыми… Дай им палец – они попросят ручку… Дай им ручку – попросят взять под локоток… Вы вот смеетесь, мадемуазель, а я по опыту знаю… Вот уже двадцать лет, как я на этом месте. Уж довелось повидать влюбленных – и девушек, и молодых людей… И пожилых господ… Цветы там, записки – это я всегда принимал, но позволять подняться наверх – извините!

– Вы правы, Бернар… Будем бесчувственны, осторожны и жестоки.

– Это не жестокость, мадемуазель, а благоразумие.

Прошло несколько недель. Каждую среду Женни получала свой скромный букетик. В театре уже знали об этом. Одна ее приятельница из актрис как-то сказала Женни:

– Видела я его, твоего студента… Очаровательный и такой романтичный на вид. Просто создан, чтобы сыграть в «С любовью не шутят» или в «Подсвечнике».

– А как ты поняла, что это он?

– Да я случайно оказалась рядом с каморкой швейцара, когда он пришел с цветами и робко попросил: «Передайте мадемуазель Сорбье, пожалуйста…» Это было очень трогательно. По нему видно, что он очень тонкий и умный, боится показаться смешным, но все же не в силах скрыть волнение… На мгновение я даже пожалела, что он приходит не ко мне, уж я бы его отблагодарила, утешила… Заметь, он ни о чем не просил, даже увидеть тебя не пытался… Но будь я на твоем месте…

– Ты бы пригласила его?

– Да, на минутку… Вот уже несколько недель, как это продолжается. Скоро гастроли. Ты уедешь… Никакого риска, что он станет досаждать…

– Ты права, – молвила Женни. – Безумие пренебрегать поклонниками тогда, когда они многочисленны и молоды, чтобы потом, тридцать лет спустя, когда их ряды поредеют, бегать за ними, уже лысыми.

В тот вечер, выходя из театра, она попросила швейцара:

– Бернар, в следующую среду, когда студент придет со своими фиалками, велите ему подняться и вручить их мне после третьего акта… Я играю в «Мизантропе». В этом спектакле я ни разу не переодеваюсь. Я поднимусь в свою уборную и там приму его… Нет! Я буду ждать его в коридоре, у лестницы… Или лучше в артистической гостиной.

– Хорошо… Мадемуазель не боится?…

– А чего бояться? Через десять дней я уезжаю в турне, молодой человек тоже не волен собой распоряжаться.

– Очень хорошо, мадемуазель… То, что я вам говорил…

В следующую среду Женни, испытывая горячее желание понравиться, невольно играла Селимену для незнакомца. В антракте испытывала чуть ли не нетерпение. Войдя в артистическую гостиную, она принялась ждать. Вокруг нее сновали театральные завсегдатаи. Директор-распорядитель беседовал с Бланш Пьерсон, которую считали соперницей Женни. Но черной с золотом униформы так и не появилось. Нервничая, она нетерпеливо бросилась к капельдинеру.

– Никто меня не спрашивал?

– Нет, мадемуазель.

– Нынче среда, а я не получила своих фиалок. Может, Бернар забыл прислать их наверх?… Или произошло какое-то недоразумение?

– Недоразумение, мадемуазель?… Какое недоразумение? Хотите, чтобы я сходил к швейцару?

– Да, будьте добры… Или нет, не надо! Я увижу Бернара после спектакля.

Она стала смешна самой себе: «Ну что мы за странные животные! Полгода я едва ли замечала робкую почтительность этого юноши, и вдруг, стоило мне не получить в очередной раз привычной дозы поклонения, я впадаю в беспокойство, словно жду не дождусь любовника… Ах, Селимена, как же ты будешь сожалеть об Альцесте, когда он в большом горе покинет тебя!»

После спектакля она заглянула к швейцару:

– Ну что, Бернар? Вы не прислали ко мне моего поклонника?

– Мадемуазель, как нарочно сегодня он и не пришел! Стоило мадемуазель пожелать принять его, как он впервые за полгода не появился.

– Странно! Думаете, его предупредили и он испугался?

– Да нет, мадемуазель… Никто не был в курсе того, что мадемуазель и я… Мадемуазель никому не говорила?… Я и подавно… Об этом я даже с женой не говорил.

– Но как вы в таком случае это объясняете?…

– Да никак, мадемуазель… Мало ли что случается… Может, ему надоело… Может, заболел… В следующую среду увидим.

Но и в следующую среду не было ни студента, ни фиалок.

– Что делать, Бернар?… Как вам кажется, можно ли отыскать его через его товарищей?… Или через руководство школы?

– Но как это сделать, мадемуазель? Мы ведь даже не знаем его имени.

– Верно… Ах, как печально! Все погибло, Бернар.

– Да нет же, мадемуазель… Этот год был ознаменован для вас потрясающим успехом, теперь вы отправляетесь в турне, вас ждут новые победы… Считать, что все погибло, уж точно никак нельзя!

– Вы правы. Я неблагодарная… Только мне очень нравилось получать по средам фиалки.

На следующий день она покинула Париж, Анри Сталь преданно последовал за нею. В каждом отеле Женни неизменно ожидали охапки роз. Вернувшись в Париж, она уже больше не вспоминала о романтически настроенном математике.

Год спустя Женни получила письмо от некоего полковника Женевриера, просившего встречи по какой-то личной надобности. Письмо дышало корректностью и достоинством. У Женни не нашлось причины, по которой можно было бы отказать во встрече. Она пригласила полковника к себе домой, назначив встречу на субботу, на вторую половину дня. Он явился, одетый в штатское, во всем черном. Она приняла его с грациозной непринужденностью, которой была обязана сцене в той же степени, что и природе, однако в ее манере держаться читался немой вопрос: «Чего от нее надобно этому незнакомцу?» Наконец, цель визита разъяснилась.

– Благодарю вас, мадемуазель, за то, что нашли возможность принять меня. Я не мог объяснить в письме цель своего визита. Если я позволил себе просить у вас о встрече, то не как мужчина, а как отец… Вы видите, я во всем черном. Траур, который я ношу, – это траур по сыну, лейтенанту Андре Женевриеру, убитому на Мадагаскаре два месяца назад.

У Женни вырвался жест, словно говорящий: «От всего сердца соболезную, но…»

– Вы не знали моего сына, мадемуазель… Мне это известно… Но он знал вас и восторгался вами… Это покажется вам малоправдоподобным… однако то, что я вам скажу, правда. Вы были той, кем он восхищался и кого любил больше всего на свете…

– Кажется, начинаю понимать, полковник… Он сам вам сказал об этом?

– Мне? Нет… Он поведал об этом своей сестре, которая была его доверенным лицом… Все началось в тот день, когда они пошли в театр, где давали «Игру любви и случая»… Мои дети вернулись, восторженно обсуждая вашу игру: «Столько деликатности и целомудрия, – говорили они, – столько волнующей поэтичности…» Ну словом, они много чего говорили, и не сомневаюсь, все это так и было, говорили с пылкостью, свойственной юности, бескомпромиссностью… Мой бедный сын был возвышенным романтиком.

– Боже мой! – вскричала Женни. – Так значит, это тот, кто…

– Да, мадемуазель, студент Политехнической школы, в течение полугода приносивший вам фиалки по средам, был моим сыном Андре… И это я тоже узнал от дочери… Надеюсь, ребячество, в котором выражалось его почитание, не доставило вам неприятных минут?… Он так любил вас, или, может быть, придуманный им образ… Стены его комнаты были увешаны вашими портретами… Сколько усилий предпринимала его сестра, чтобы добыть у фотографов очередную вашу фотографию!.. В школе товарищи вышучивали его страсть… «Напиши ей!» – советовали они.

– Почему же он этого не сделал?

– Сделал, мадемуазель, я принес вам целую пачку писем, которые так и не были отправлены. Их обнаружили после его смерти.

Полковник вынул из кармана пакет и передал Женни. Как-то раз она показала мне эти письма, написанные тонким, легким, непростым почерком… Чувствовалось: почерком математика писал поэт.

– Возьмите эти письма, мадемуазель, они принадлежат вам… И извините меня за мой необычный поступок… Я считал своим долгом поступить так в память о нем… В том чувстве, которое вы ему внушали, не было ничего непочтительного или легкомысленного. Вы воплощали в его глазах совершенство, красоту… И уверяю вас, Андре был достоин своей великой любви.

– Но почему он не попросил меня о встрече? Отчего я сама не попыталась встретиться с ним?… Ах, как я зла на себя… Как зла.

– Не корите себя, мадемуазель… Вы не могли догадаться… Если Андре и попросился по окончании школы на Мадагаскар, то, конечно, из-за вас… Он сказал сестре: «Либо вдали я смогу справиться с этой безнадежной страстью, либо совершу подвиг и тогда…»

– Да разве такие преданность, постоянство и скромность сами по себе уже не подвиг! – воскликнула Женни. Полковник встал, она взяла его за руки: – Мне кажется, я не сделала ничего дурного, и все же… И все же думается, что и у меня есть обязательства по отношению к усопшему, увы, не получившему от жизни никакой награды… Послушайте, полковник, скажите, где похоронен ваш сын… Клянусь вам, что до самой смерти каждую среду буду приносить на его могилу букет фиалок.

– Вот почему, – заключил рассказ Леон Лоран, – всю свою жизнь наша Женни, которая слывет человеком весьма скептическим, лишенным иллюзий, даже циничным, каждую среду бросает все – друзей, работу и даже любимого, – чтобы в одиночестве отправиться на кладбище Монпарнас на могилу лейтенанта, с которым даже не была знакома… Ну, что я говорил, история эта слишком сентиментальна для нашей эпохи.

Воцарилось молчание, некоторое время спустя Бертран Шмит изрек:

– В мире всегда найдется место для романтики, предназначенной тому, кто ее достоин.