Совещание, которое генерал Власов решил провести в школе пропагандистских кадров Русского освободительного движения в Дабендорфе, получилось довольно мрачным. Все переговоры, из тех, что руководитель движения пытался вести с Гиммлером через главнокомандующего «Остгруппен» немецкого генерала Гайнца Гельмиха, пока что завершались неудачей. Генерал Власов хорошо помнил, что Гитлер решительно настроен против создания воинских соединений из «восточных добровольцев» и даже потребовал расформировать все те части, что уже были созданы, и поэтому понимал: встреча с ним Гиммлера была бы своего рода вызовом фюреру.

Гитлер с самого начала очень подозрительно относился к созданию русского комитета под руководством Власова, к идее создания Русской освободительной армии и вообще — к формированию каких-либо русских воинских подразделений. Но по-настоящему терпение его иссякло, когда он узнал, чем кончилась засылка в русский тыл большого диверсионного отряда, который был сформирован из наиболее подготовленных и надежных русских солдат и офицеров генералом Меандровым[39].

В июле этот отряд под командованием гауптштурмфюрера СС Фюрста был переброшен из Германии под город Остров Ленинградской области, откуда со специальной базы должен был проводить операции в тылу русских, а также бороться против местных партизан. Но произошло то, чего ни Меандров, ни Власов совершенно не ожидали: уже в день прибытия отряда на базу пятнадцать его солдат перебежали к партизанам. На следующий день с трудом была предотвращена еще одна попытка побега. Все кончилось тем, что оставшихся диверсантов немцам пришлось разоружить и отправить в ближайший лагерь военнопленных.

И хотя ни сам Меандров, ни его диверсанты в то время на службе в РОА не пребывали и Власову не подчинялись, спасти репутацию власовского движения в глазах фюрера и Кейтеля это обстоятельство не помогло.

Правда, всеобщее разоружение частей русских добровольцев все же удалось приостановить. На помощь Власову пришел тогда все тот же генерал Гайнц Гельмих, сумевший убедить Кейтеля, что распустить русские соединения — значит уменьшить число своих солдат более чем на восемьсот тысяч. То есть лишиться многих охранных частей, оголить тыловые гарнизоны, отказаться от участия русских добровольцев во многих карательных экспедициях. Кто и какими ресурсами способен сейчас восполнить такие немыслимые потери?

К тому же командующий «Остгруппен» сумел оперативно собрать сведения о численности дезертиров из числа русских во всех дивизиях вермахта, и оказалось, что их не намного больше, чем дезертиров-немцев.

Само собой разумеется, что после этих споров с Верховным главнокомандованием Гельмих без особых упреков был освобожден от поста главнокомандующего, и на его место назначили генерала Кестринга. Но это уже игры немецкого командования, встревать в которые Власову не дано было.

— Так что там, в Италии, генерал? — обратился Власов к генерал-майору Малышкину.

— Как и везде. Наши части оказались в довольно странном, неясном положении. Офицерам очень трудно разобраться, что происходит в этой стране. Одни — за Бадольо, другие — за Муссолини, третьи — за красных партизан, четвертые тоже за партизан, только — ненавидящих этих самых красных. — Произнося все это, Малышкин держал в руке бокал, и могло показаться, что он поднялся только для того, чтобы произнести тост. — Но самое главное, господин командующий, что наши офицеры считают участие в боевых действиях на стороне любой из этих воинских сил совершенно неприемлемым для себя. А попросту — бессмысленным.

Морщинистое, с упрямо выпяченными скулами лицо Малыш-кина показалось Власову крайне изможденным, словно он только что вышел из лагеря для военнопленных. А ведь человек всего лишь ездил в Италию с инспекцией. По существу, туристическая поездка, почти увеселительная прогулка.

— Это не должно особенно огорчать нас, генерал. Если наши солдаты не желают воевать в Италии, значит, они рвутся на Восточный фронт.

— Именно так я и воспринял их порыв, — неуверенно и совершенно неубедительно поддержал его Малышкин,

— И очень скоро мы предоставим им такую возможность — сражаться не за Италию, а за свою родину.

Они сидели в небольшом Генеральском зале Дабендорфской школы пропагандистских кадров — три генерала, костяк все еще не сформированной Русской освободительной армии, и чувствовали себя заговорщиками, интригующими против тех, кому должны служить, и служащими тем, против кого, ни минуты не сомневаясь, интриговали.

— Я могу сказать то же самое, — поднялся генерал-майор Трухин, как только его коллега, опустошив бокал, сел на свое место. — Офицеры крайне встревожены настроениями, царящими в наших батальонах. Переброску их во Францию воспринимают как выражение недоверия к ним со стороны командования вермахта.

— Ну, знаете, им не угодишь. Франция, Италия, Югославия… Европа, словом. Чего им еще? Не терпится месить болота Белоруссии? Так ведь это им еще предстоит.

Генералы понимали, что командующий откровенно играет на публику, но понимали и то, что ему нечем их успокоить. Да, Гитлер и штаб Верховного главнокомандования не доверяют его солдатам. Но разве у армии существует еще какой-то способ доказать лояльность режиму, кроме как силой своего оружия? Что же мог поделать Власов? Так уж складывались обстоятельства.

— Мне совершенно непонятна политика немцев в отношении наших войск, — мрачно пробасил Трухин, и вечно багровое лицо его побагровело до цвета вишневой коры. — Войну они явно просрали, прошу прощения… Прут их большевики на всех фронтах. Так чего они ждут, господин командующий? Я спрашиваю себя: чего они ждут? Может, нам все же стоит каким-то образом прорваться к фюреру?

— Опять вы за свое, генерал, — укоризненно проворчал Власов, старательно протирая стекла новых очков. — В том-то все и дело, что неприятие нашей идеи исходит от фюрера.

— Тогда на кого они рассчитывают? Неужели и вправду мыслят теми же дурацкими постулатами, которыми напихивает их сраный, прошу прощения, журнал «Дер Унтерменш», если верить которому, все мы, славяне, недочеловеки или законченные дегенераты. По-моему, они куда смелее доверяют солдатам «Остлегионен»[40], чем частям РОА. Будто их «Остлегионен» способны что-нибудь изменить в ходе этой войны.

— Успокойтесь, генерал, появление «Остлегионен» тоже вызвало недовольство Гитлера. Эти части находятся в непосредственном подчинении вермахта, а Гитлер не желает, чтобы его арийская армия заражалась вирусом азиатской расы. Чистота крови, так сказать. Даже если речь идет о крови, пролитой на поле брани.

— Особенно на поле брани, — продолжал возмущаться Трухин.

— Я уже высказал свое мнение, о котором, уверен, германские генералы сумели уведомить Гитлера. Состоит оно в том, что вермахт не сможет победить в этой войне, пока в бой не будут введены силы Русской освободительной армии. За которой пошли бы население и значительная часть нынешних советских партизан. В этом меня убедили поездки по занятым немцами территориям, встречи с населением. Немцы не хотят понять, что без русских России им не одолеть. Не одолеть им России без русских — вот в чем их самая страшная ошибка, — зло врубался Власов в стол худым, по-крестьянски узловатым указательным пальцем.

Появилась официантка. Открытое славянское лицо, еще не утратившие природную розоватость щеки, пухлые, жаждущие поцелуев губы и опьяняюще крутые бедра. Пока она ставила на стол котлеты с гречневым гарниром, все три генерала жадно прощупывали ее фигуру взглядами, а Трухин даже не удержался и сумел попридержать ее за дородный стан.

— Не могу, — азартно повертел он головой, втягивая ноздрями хмельной запах тела официантки. — Украинская молодица… Нервы сдают.

Но официантка исчезла, и генералы мгновенно забыли о ней. Последние события в Европе настолько круто замешивали их судьбы, что, может статься, вскоре им уже будет не до молодиц.

— Некоторое время мы с вами, господа генералы, ждали ответа фюрера на наше послание[41]. Но теперь мне точно известно, что его не последует. И может быть, эта даже к лучшему.

Генералы удивленно уставились на командующего.

— С точки зрения дипломатии, отсутствие ответа всегда предпочтительнее, чем резко отрицательный ответ. При изменившейся ситуации рейхсканцелярия, да и сам фюрер, могут сослаться на то, что ответ не был отправлен по чистому недоразумению. Или же не дошел.

— Это потому, что у нас под ногами постоянно путается всякая дезертирная шушера, — скрипел своим срывающимся голосом Трухин. — По ней, сволочной, судят и о нашем движении. Вспомните: как раз тогда, когда мы сочиняли свое послание, «СС Дружина-1» полковника Родионова перебивает конвой эсэсовцев и вместе с партизанами уходит в леса[42]. Говорят, после этого Родионова даже переправили в Москву и сам Сталин наградил его каким-то орденом. Поневоле начнешь впадать в подозрение, как в старческий маразм. В то же время штаб вермахта, погрызся и с командованием бригады «Остинторф»[43].

— Так ведь Жиленкову и Боярскому немцы подсунули сволочных офицеров, которые начали относиться к русским командирам как к денщикам, — негромко, словно опасаясь подслушивания, проворчал Малышкин. — Нам тоже не очень-то доверяют. Даже генералитету. Ведь запретили же вам лично проинспектировать войска, находящиеся во Франции, — напомнил он Власову.

— Я бы не стал утверждать это столь категорично, — швырнул измятую салфетку на стол командующий. Этот запрет он скрывал даже от своих ближайших соратников и был удивлен, что Малыш-кину каким-то образом стало известно о нем. — В любом случае мы не должны акцентировать сейчас внимание на наших разногласиях со штабом вермахта, СС и рейхсканцелярией. По-моему, совершенно ясно, что это не в наших интересах.

— Но ведь в узком же кругу… — спокойно заметил Малышкин, явно укоряя командующего в том, что тот попытался скрыть от них столь вопиющий факт.

Власов сжал кулаки и, забыв о еде, с минуту сидел, закрыв глаза и выставив намертво сжатые кулаки на стол, далеко впереди себя. Время от времени крепкие жилистые руки его вздрагивали, будто он удерживал ими рукояти стреляющего максима.

Командующий не желал никакого конфликта с немцами. Не из-за страха. Он слишком многое поставил на карту, чтобы смириться с тем, что однажды его армию, как и все Русское освободительное движение, попросту расформируют, а руководство расстреляют или вновь загонят в концлагерь — это в лучшем случае.

Россия еще должна узнать о нем. Его войска еще должны войти в Москву. Но уже как национальная освободительная армия, сумевшая поднять на восстание весь народ. Когда к ней будут относиться приблизительно так, как большинство населения Югославии относится сейчас к армии маршала Тито.