Морского офицера и его корсиканку выживать не пришлось. Насладившись одиночеством, купанием и ласками, которые не прерывались ни на суше, ни в воде, эти двое вызывающе загорелых влюбленных поспешно оделись и уступили поле сражения без боя.

— Моя ошибка заключается в том, что в свое время не направил свои стопы в военно-морской флот, — молвил Скорцени, глядя вслед неплохо сложенному коренастому морячку, успевшему загореть так, словно он не служил здесь, а наслаждался свадебным путешествием.

— Вас, штурмбаннфюрер, обязательно направили бы в северный флот, — исключительно из вредности своей напророчество-вала Фройнштаг.

Кротостью нрава она никогда не отличалась, однако Скорцени заметил, что после «расстрела» на террасе у виллы «Эмилия» характер ее стал просто-таки несносным. Все еще не могла простить столь явной измены со «смазливой итальяшкой». Хотя и измены-то, если рассудить трезво и по-мужски, никакой не было. Весь вопрос состоял в том, как заставить рассуждать по-мужски Лилию Фройнштаг. Не упоминая при этом о ритуальном «поцелуе нежной германки».

— Вы не позволяете мне ни на минуту забыться, ни на грош пофантазировать, — добродушно заметил обер-диверсант, оставляя за собой право быть великодушным при любой ситуации. Должна же когда-нибудь Лилия оценить это. И простить. Как в свое время он простил ей страсти в бассейне, на вилле архитектора Кардьяни, когда она чуть было не растерзала бедную «смазливую итальяшку» в порыве своих лагерно-лесбиянских страстей.

А вот место Фройнштаг присмотрела удивительное. Войдя в отвоеванную бухточку, она не стала разбивать пляжный лагерь там, где нежились моряк и корсиканка, а обошла небольшую каменистую россыпь и оказалась в настоящем фьорде, хотя и обращенном своим входом на север, но залитом палящим солнцем корсиканского юга. Изумрудная трава, акварель залива, высокие скалы, ограждавшие аборигенов от любопытства и ветров.

— Теперь вы знаете, где мы соорудим свою хижину, когда война наконец завершится, — мгновенно подобрела Фройнштаг настолько, чтобы хоть чуточку смягчить приказной тон, в котором довела до сведения нггурмбаннфюрера свои жизненные планы.

— Вы развеяли мои последние сомнения на этот счет, Фройнштаг.

Они появились во фьорде во цивильном: на Лилии было длинноватое, чуть ниже колен, легкое платье, Скорцени облачился в серые брюки и темно-синюю безрукавку. В таком одеянии они могли появляться где угодно, и везде их принимали бы за местных горожан.

— Своими шрамами, штурмбаннфюрер, вы сводите на нет всю нашу маскировку, — мрачно шутила Фройнштаг. Она успела расстелить небольшой коврик, которым пользовалась еще на лигурийском побережье Италии, и легла на спину, слегка поджав при этом ноги, ровно настолько, чтобы оголить икры и поиграть Скорцени на нервах. — Все равно в любом порядочном обществе вас примут за отпетого уголовника.

— Или диверсанта.

— Исключено, — критически скользнула взглядом по его лицу Лилия. — Явно не тянете. Фактура не та.

— Вот черт…

Скорцени как можно незаметнее осмотрел вершины громоздившихся вокруг их убежища утесов, полосу залива — и остался доволен тем, что все голоса доносились откуда-то из-за гребней, а единственный парус рыбацкой лодки находился настолько далеко в море, что его попросту не следовало принимать в расчет.

Убедившись, что им здесь никто не помешает, Скорцени опустился на колени у ног Лилии.

— Только не вздумайте набрасываться на меня, штурмбанн-фюрер, — игриво предупредила Фройнштаг, расстегивая халат и обнажая замысловатую итальянскую кофточку для купания, соединяющую в себе бюстгальтер и верхнюю часть купальника. — Если я закричу, никто не поверит, что вы мой муж.

— Вы забыли, что рейхсфюрер призывает солдат СС к внебрачным связям. У нас это поощряется, — улыбнулся Скорцени своей чарующей «улыбкой Квазимодо».

— Ради продолжения рода, Отто, только ради продолжения рода и поддержания чистоты крови[38]. Но ведь вы, надеюсь, не собираетесь использовать меня для продолжения рода?

— Почему бы и нет? Что вас смущает?

— Да непривычно как-то.

— Ваша неопытность в этих делах меня не отталкивает. К тому же по части внебрачных связей вы явно преуспели. По-моему, это единственный приказ рейхсфюрера, который в СД выполняется с неистребимым рвением.

Скорцени осмотрел ее шею, открытую часть груди; сдерживая волнение, провел руками по едва помеченным южным загаром ногам…

— Если я и раздеваюсь, то вовсе не потому, что решила отдаться вам, штурмбаннфюрер, — предупредила его Лилия, окончательно сбрасывая халат и принимаясь за юбку. Трусики у нее были из той же ткани, что и кофточка-бюстгальтер, и выглядела она в этом купальном костюмчике весьма экстравагантно. Как-никак, Скорцени привык к черной строгости ее эсэсовского мундира, под которым все было точно таким же строгим и неприступным. В этом итальянском купальнике она представала перед ним в облике взбалмошной девицы из предместья.

Улегшись рядом с Лилией, Скорцени несколько минут молча любовался ее красотой, а Фройнштаг, с хитроватой улыбкой шаловливого ребенка, следила за каждым его взглядом, каждым движением, то и дело перехватывая привычно блуждающую по всему ее телу руку мужчины.

Как можно нежнее обхватив ладонями разгоревшиеся щеки Лилии, Скорцени приподнял ее голову и нежно целовал в губы, подбородок, шею… Лилия не сопротивлялась, наоборот, тянулась к нему и, закрыв глаза, улыбалась каким-то своим, только ей понятным и доступным мыслям и чувствам.

— Нет, Скорцени, — все же возобладал в ней дух противоречия, как только штурмбаннфюрер немного угомонился, — тому, что вы, отпетый грубиян, можете оказаться моим любовником, — тоже никто не поверит. У вас почти не осталось никаких шансов на успех, штурмбаннфюрер.

— Никаких, дьявол меня расстреляй, — легкомысленно согласился Отто, ложась рядом с девушкой на краешек подстилки. Это была поза преданного хозяйке сторожевого пса. — Вам не кажется, что у нас и любовь получается какой-то гестаповско-эсэсовской, а, Фройнштаг?

— Такой она и должна быть. Наша любовь должна являться миру такой, какими являемся мы сами и какой сотворяем ее, — ни лучше, ни хуже.

Штурмбаннфюрер задумчиво потерся щекой о ее щеку и положил голову на грудь девушки, стараясь при этом не налегать на нее, дабы не затруднять дыхание. Лилия мечтательно вздохнула, погладила его слегка вьющиеся волосы, провела пальцами по губам, словно умоляла молчать. Зачем говорить сейчас о чем-либо, ведь все так хорошо. Таким нетронуто райским кажется этот их уголок.

— Думаю, что миру она вообще не явится. Являться будут города, разрушенные нами в годы этой войны; концлагеря, в которых, как окажется, погибли миллионы людей; убийства, диверсии… Вот что явится этому миру, когда человечество насытится войной и почувствует отвращение к ней. А почувствовав это самое отвращение, начнет изгонять и избивать камнями виновных.

— Что с вами, штурмбаннфюрер? — встревожилась Фройнштаг, приподнимаясь на локте. — К чему все эти разговоры?

Скорцени не ответил, он смотрел вдаль, на одинокий серый парус, который едва виднелся в амбразуре их фьорда, и ему уже самому хотелось отречься от сказанного. Нет ничего страшнее на войне, чем попытка осмыслить ее, понять причины и предугадать исход, а заодно — познать цену своей жизни. Последнее это дело для солдата — погружаться в философию войны.

— Вашими устами заговорил страх?

— Может, и страх, — уклончиво ответил Скорцени.

— Нет, признайтесь, штурмбаннфюрер, это действительно страх? Иногда, когда мы, охранницы лагеря, собирались в своей казарме, мы тоже с ужасом загадывали, что бы случилось, если бы проиграли эту войну и сюда, в Германию, ворвались русские варвары. Как бы они измывались, узнав, что мы — эсэсовки, да еще и охранницы лагеря. И тогда мы не скрывали, что это страх. Так что зря вы боитесь сознаться в нем, Скорцени.

— В страхе? — усмехнулся Отто. — Тогда неминуемо придется сознаваться в наличии совести. Которая посещает меня еще реже, чем страх.

— Знаете, мне тоже все чаще кажется, что мы натворили в этом мире что-то такое, чего нам уже никогда не простят, — задумчиво произнесла Лилия, садясь и обхватывая колени руками. — Ни за что не простят, какими бы правыми мы себя ни считали. И коммунистам тоже не простят. Мне приходилось беседовать с арестованными: француженками и бельгийками… Наши идеи кажутся им такими же бесчеловечными, как и идеи коммунистов. Нас они на-зывают национал-фашистами, русских — коммунист-фашистами. И одинаково ненавидят. Вот чего мы добились в этом мире. Представляю, как вся Европа окрысится на нас, когда выяснится, что победителями в ней оказались не мы.

Скорцени ничего не ответил, быстро разделся и направился к усыпанной крупной галькой отмели.

«Я еще вернусь в этот мир, — зло пробормотал он про себя. — Еще пройду его от океана до океана».

— Погодите, я — с вами, — поднялась вслед за ним Фройнштаг, не зная о том, сколь странно перекликаются (или откликаются?) ее слова на девиз «…еще пройду его от океана до океана». — Теперь я уже почему-то боюсь оставаться без вас.

Скорцени вновь промолчал. Слегка поеживаясь, поскольку вода поначалу показалась ему холодноватой, он уходил по мелководью все дальше и дальше, пока не погрузился по подбородок.

— Я еще вернусь в этот мир! — угрожающе рокотал он своим слегка хрипловатым басом. — Я еще пройду его от океана до океана!

В эти минуты Скорцени показался Фройнштаг язычником, которого разгневанная толпа фанатиков загоняет в море, а он, уже понимая, что обречен на гибель, все еще огрызается и угрожает.