Как будто березки, на склоне, вдали,

сплетаясь ветвями, мы вместе росли.

Всегда мы, как помню, влюбленными были,

но нашу любовь от чужих берегли.

Тебя я не сравнивал с пышным цветком,

себя не считал я твоим соловьем.

Без выспренних слов понимая друг друга,

 как два близнеца, мы сидели вдвоем.

Шли новые годы за старыми вслед,

но мы не считали, по скольку нам лет.

Я — старше тебя, ты немного моложе,

нам дела до смерти и старости нет!

В одной комнатенке, средь стенок пустых

мы жили, как будто в хоромах больших.

Но что же с того, что мы так небогаты,

одно одеяло у нас на двоих!

В те дни мы легко одевались с тобой,

тулупов и шуб не таскали зимой

и нашу печурку не часто топили —

мы комнату грели своей теплотой…

Но вдруг закричал — я его не пойму! —

наш первенец шумный у нас на дому.

Наверно, он требует места под солнцем?

И место под солнцем мы дали ему.

Его ты кормила в назначенный час,

с него не спуская внимательных глаз.

Качали мы люльку его, чередуясь,

как, видно, когда-то качали и нас.

Под мирной и тихою кровлей своей

немало мы прожили радостных дней,

и мы не однажды еще пировали,

встречая бокалами новых детей.

За прежними днями другие идут,

цветы отцветают и снова цветут.

Я — старше тебя, ты — немного моложе,

вокруг нас детишки заметно растут.

Просторен мой дом, и обширен мой свет,

на жизнь мне никак обижаться не след.

Но все-таки грустно, что я тяжелею

и легкости прежней давно уже нет.

Я стал отчего-то медлительней жить,

и спать беспокойней, и меньше бродить.

Парят в поднебесье высокие мысли,

а тело — увы! — не желает парить.

Бывает, захочешь для шумных гостей

толковую речь закатить покруглей —

не то что чужие, а дети торопят

твои излиянья закончить быстрей.

За ними нет сил у меня поспешать.

Мне шума не надо, люблю помолчать.

Со мною жена моя верная вместе

да верная лира — чего мне желать?

…Тебя я не сравнивал с пышным цветком

себя не считал я твоим соловьем.

Без выспренних слов понимая друг друга,

в неспешном раздумье сидим мы вдвоем.