В чернильнице моей поют колокола,

Склоняются дубы над крышей пепелища,

В ней город затонул — где прежде ты жила;

Ныряет кит, судов проламывая днища;

И каплет кровь с ветвей, где ночь любви вела

В кабаньих зарослях осенние игрища.

И гекатомб^{276} венец в сто сорок кораблей

Антоний^{277} утопил в чернильнице моей.

Где тополя шумят над красной черепицей,

Клен черный с яблоней сплетаются в окне,

Где смотрит дом в закат чердачною бойницей,

Там было суждено взглянуть впервые мне

В нагую глубь озер той скорби темнолицей,

Той властелинши, чей напев звенит во сне

Глухом, младенческом (лишь бурею догадки

Вздувает памяти чудовищные складки).

Как желтых туч пласты — осенние леса

Хоругвью шелеста твое клубили имя.

Со дна сознания преданий голоса —

На алых лошадях, под гребнями седыми —

Им смутно вторили… Песчаная коса

От волн хохочущих дрожала. Будто — в дыме

Ночном чуть видима, хватаясь за кусты, —

С большой толпой подруг идешь купаться ты…

…И книгу февраля с застежкой золотой

Листает влажный снег дыханья осторожней;

Твой ранний, горький смех — всепомнящей рукой,

Словарь твоей любви, — как розовые пожни

Под инеем сквозным, — вписал он в книге той.

Но я прочел не все, — и, что ни день, тревожней

Живет забытый край в душевной глубине,

Иголки башенок вонзая в сердце мне.

Я не его любил. Моим заветом не был

Ни город юности, ни игр забытых дом.

Но у тебя в глазах тонули даль и небо,

Двор с лошадьми, листок, летящий над прудом.

Но целый край, в лесах, в стоверстных волнах хлеба,

Стоял, как зеркальце на столике твоем.

Тот мир, как мельница, — росистая, ночная, —

Спал, водяным столбом твой образ отражая.