Все мне кажется: день уберет

дымку памяти с летнего часа,

и на давний высокий порог

выйдет женщина та величаво.

Точно трудная ей задана,

не по силам задача.

И четко и ревниво блестит седина

в ее гладкой и черной прическе.

Солнце низится за горизонт,

полнит тысячи глиняных оспин.

Как крыло стрекозиное, зонт

пропускает малиновый отсвет.

Ей, идущей, далеко видна

вся в тенях тополиных дорога.

В истомленном арыке вода

пробирается в тень понемногу.

А ташкентское лето кипит,

перепутав наречья и лица,

и под цоканьем частым копыт

мостовая горит и дымится.

Но встают перед женщиной той

на экране духовного зренья кровь,

и дымы, и город пустой —

весь немыслимый ад разоренья.

Горе горькое в гору свали —

и под всеми завалами теми

ты не сыщешь уже, где — свои,

где — отчизны скорбящей потери…

Но осанка идущей — стройна,

крылья шарфа недвижны косые.

Полной мерой дала ей страна горя,

веры и силы России.

Вижу я в отдаленье глухом,

как черты ее чутки и строги:

в золотящихся струях Анхор

золотые ей жалует строки…