Ты кистями и красками спящих будил,

Делал розы возлюбленной ярче и краше,

По гористым, кривым переулкам бродил

И домой возвращался с тарелкою хаши.

И пока ворота на засове, пока

Не уснет в Ортачале красотка, ты снова

Шел к Майдану, и мчал фаэтон седока,

Заводилу грузинского пира честного.

Вот гуляют кутилы, и пляшет кинто,

И шашлык на шампуре, и зелень на блюде…

Где же ночь? Или вправду не видел никто,

Как ты шел под хмельком в предрассветном безлюдье?

Сколько лестниц и каменных стен украшал,

Сколько красок извел за ничтожную плату, —

Вот девчоночка держит на привязи шар,

Вот пшено на гумне исклевали цыплята…

Рядом горы. И бедный художник в ночи

Приглашает их запросто в знак пониманья.

И трубят, словно лопнуть хотят, зурначи.

Горы входят, как гости: «Привет, Пиросмани!»

Ты окинул глазами плоты на Куре,

И стога на полях, и туманные выси

И поставил на стол их на ранней заре,

Стал столом твоим весь разноцветный Тбилиси

Эта сытость тебе и без денег далась.

Эти вина и кушанья кисть создавала.

Только черная сажа мелькает у глаз.

Только лестница рушится в темень подвала…

А почем у людей огурцы иль чеснок,

Сколько стоит кусок неразменного быта, —

Разве это касается сбитого с ног?

…И лягнуло тебя между ребер копыто.

И отброшена кисть. И на выпуклость век

Синеватые тени положены густо.

И неведомо где погребен человек.

И конец.

И навек остается искусство.