Мой сад смежить не разрешает веки,

в трудах и муках он велит мне жить,

чтоб вдохновенья нежные побеги

на холоду не смел я обнажить.

Рассаду букв всегда храню от стужи.

Как борозду, веду строку свою.

Потом вдохну словам незрячим души,

горячей кровью книге их привью.

Но и у лета труд того же рода,

оно рисует кистью золотой,

чтобы немая, темная природа

заговорила с полной прямотой.

Оно в земные проникает недра

и, открывая жилы теплоты,

слагает книгу, где шумят от ветра

весь мир разрисовавшие цветы.

Пучина зноя. И пучина света.

Под нашей кистью — краски без числа.

И мы сгораем оба — я и лето —

в огне искусства, а не ремесла…

Мгла вечера окрестность подменила.

В густом тумане тлеют фонари.

И высохли в чернильнице чернила.

Свернулась кровь — до утренней зари.