Неровный ветер страшен песней,

звенящей в синее стекло.

— Куда брести, Октябрь, тебе с ней,

коль небо кровью затекло?

Сутулый и подслеповатый,

дорогу щупая клюкой,

какой зажмешь ты рану ватой,

водой опрыскаешь какой?

В шинелях — вши, и в сердце — вера

ухабами качает путь.

Не от штыка — от револьвера

в пути погибнуть: как-нибудь.

Но страшен ветер, что в окошко

поет протяжно и звенит,

и, не мигая глазом, кошка

ворочает пустой зенит.

Очки поправив аккуратно

и аккуратно сгладив прядь,

вздохнув над тем, что безвозвратно

ушло, что надо потерять, —

ты сажу вдруг стряхнул дремоты

с припухших красноватых век,

и (Зингер злится!) — пулеметы

иглой застрачивают век.

В дыму померкло: «Мира!» — «Хлеба!»

Дни распахнулись — два крыла.

И Радость радугу в полнеба,

как бровь тугую, подняла.

Что стало с песней безголосой,

Звеневшей в мерзлое стекло?

Бубнят грудастые матросы,

что весело-развесело.

И пестует, пятью мечами

пронзая дряхлый Вифлеем,

звезды струящееся пламя

ребенка перед миром всем.

И, старина, за возмужалым,

за мудрым, за единым — ты

бредешь с «Интернационалом»,

крутя пожухлые листы.

Семнадцатый!..

Но догорели

в апреле трели соловья.

Прислушайся:

не в октябре ли

звучат весенние свирели

ликующего бытия?

Перебирает митральеза,

чеканя, четки все быстрей;

взлетев, упала «Марсельеза»;

и из бетона и железа,

над миром, гимн, греми и рей!

«Интернационал»!

Как узко,

как узко сердцу под ребром,

когда напружен каждый мускул

тяжелострунным Октябрем!

Горячей кровью жилы-струны

поют и будут петь вовек,

пока под радугой Коммуны

возносит молот человек.

Октябрь, Октябрь!

Какая память,

над алым годом ворожа,

тебя посмеет не обрамить

протуберанцем мятежа?

Какая кровь, ползя по жилам,

не превратится вдруг в вино,

чтоб ветеранам-старожилам

напомнить о зиме иной?

О той зиме, когда метели

летели в розовом трико,

когда сугробные недели

мелькали так легко-легко;

о той зиме, когда из фабрик

преображенный люд валил

и плыл Октябрь (а не октябрик!) —

распятием орлиных крыл…

Ты был, Октябрь.

И разве в стуже

твоей не чуялась сирень?

И даже был картуз твой, друже,

приплюснут лихо набекрень.