— Ну, — отозвался Рейнольдс скучающе, — не только.

— Что?

В комнате заинтересованно зашушукались.

— Несколько фактов об их планете. Детали, которые, думаю, укладываются в согласованную картину. И даже объясняют их теологический подход.

— Объяснение теологии через астрономию? — резко бросила Келли. — Нет ничего загадочного в поклонении солнцу. Это было характерно даже для самых примитивных наших религий.

Мужчина, рядом с которым она проходила, кивнул.

— Не совсем. Наша звезда, как выразился бы Джонатон, сравнительно мягкосердечна. А наша планета на удобной и уютной орбите, практически круговой.

— А у них не так?

— Нет. У их планеты также выражен наклон оси, но куда заметней, чем на Земле с ее двадцатью тремя градусами. Чтобы объяснить упомянутые Джонатоном эффекты, требуется наклон в сорок градусов и более.

— Жаркие лета? — спросил какой-то незнакомец, и Рейнольдс посмотрел на него с некоторым удивлением. Значит, эти люди не просто оруженосцы Келли, как он ранее полагал. Тем лучше.

— Да. Наклон оси заставляет каждое полушарие поочередно обращаться к центральной звезде и отклоняться от него. У них лето жарче и зима холоднее наших. Но есть еще кое-что: насколько я могу судить по словам Джонатона, их мир не следует идеальному пути, в то время как наш — почти не отклоняется от него.

— Идеальный путь? — нахмурилась Келли. — Восьмеричная тропа? Путь просветления?

— Опять теология, — заметил говоривший ранее.

— Не совсем, — повторил Рейнольдс. — Пифагор считал круг идеальной фигурой, прекраснейшей из всех, и не вижу причин, почему бы так же не считать Джонатону.

— Астрономические объекты имеют формы, близкие к округлым, — заметила Келли. — Пифагор мог наблюдать Луну.

— И Солнце, — отозвался Рейнольдс. — Не знаю, есть ли луна у планеты Джонатона. Но звезду свою они наблюдают, и у той круглые очертания.

— Итак, круговую орбиту они считают идеальной.

— Что и требовалось доказать. Но Джонатон сообщил, что их планета обращается по иной орбите.

— Эллиптической.

— С очень большим эксцентриситетом. По крайней мере, так мне кажется. Джонатон употребил термины орбитальное лето и полярное лето: вероятно, они отличают эти эффекты друг от друга.

— Не понял, — сказал говоривший.

— Эллиптическая орбита порождала бы чередование лета и зимы, однако в обоих полушариях одновременно, — резко бросила Келли, чуть дернув подбородком книзу. — Полярное лето у них, вероятно, соответствует земному.

— А-а, — промямлил говоривший.

— Ты упускаешь из виду великое лето, солнышко, — едва заметно усмехнулся Рейнольдс.

— А что это такое? — осторожно спросила Келли.

— Когда полярное лето совпадает с орбитальным, а это случается довольно часто... в общем, не хотел бы я там оказаться. И соплеменники Джонатона, надо полагать, тоже не стремятся.

— А как они выживают? — заинтересовалась Келли.

— Мигрируют. В одном полушарии летнюю жару с трудом можно переносить, но приходится мигрировать туда, потому что в другом сущая адская жаровня. Вся раса мигрирует.

— Кочевники, — констатировала Келли. — Целая культура рюкзачников.

Голос ее звучал отстраненно. Рейнольдс поднял бровь. Он впервые слышал от Келли что-нибудь не резкое, не предельно эффективное и не скучное.

— Думаю, поэтому они и травоядные — это полезно и даже необходимо для кочевой жизни. Великое лето выжигает всю растительность; великая зима, а такая неотвратима, замораживает континенты.

— Господи, — вырвалось у Келли.

— Джонатон упомянул великие бури, ветра, способные сбить с ног, и песок, за ночь насыпающий дюны. Резкие климатические сдвиги должны порождать ураганы и торнадо.

— И поэтому они вынуждены мигрировать, — сказала Келли.

Рейнольдс отметил, что в комнате воцарилось странное безмолвие.

— Джонатон, судя по всему, родился во время одной из Кочевок. У них мало естественных укрытий, поскольку ветра и зимы способствуют скальной эрозии. Наверное, в такой обстановке технологию развить сложно. И вполне ожидаем интерес к астрологии.

— К чему? — удивленно переспросила Келли.

— Ну да! — озадаченно воззрился на нее Рейнольдс. — А как еще это назвать? Они преуспели в астрономии, чтобы определять точное время года и срок прихода следующего великого лета, ну так во что им верить? Естественно, астрология стала непоколебимой религией, потому что она работает! — Рейнольдс улыбнулся своим мыслям: ему представилось стадо атеистов-жирафов, застигнутое песчаной бурей и обессиленное.

— Ясно, — с нескрываемой растерянностью ответила Келли. Ее спутники неловко затоптались, не понимая, как реагировать на столь неправдоподобные откровения. Рейнольдса порадовало их смятение. Отчасти возвратилось качество, свойственное ему в молодости: способность погружаться в центр вещей, единственному из актеров на сцене двигаться и действовать по собственной воле, а не шпарить по тексту. Вот оно каково — чувствовать себя победителем, подумалось ему. Он утратил это качество на Марсе, на долгом обратном пути, в полнейшем безмолвном одиночестве. Он испытал себя и наткнулся на некое твердое внутреннее ядро, пришел к мысли, что люди и ожесточенное соревнование с ними ему не нужны. Работа в тесных помещениях исказила его душу.

— Полагаю, поэтому-то они сравнительно слаборазвиты технологически для своего возраста. Машины им не слишком нравятся, они так и не сумели к ним окончательно приспособиться. Когда их религии понадобился звездолет, они реализовали самую что ни на есть неуклюжую конструкцию.

Рейнольдс помолчал, чувствуя приятную легкость.

— Они в нем живут, но эта машина им не по нраву. Там воняет, как в загончике для животных. Они не доверяли моему регистратору. Они, наверное, очень нуждаются в изучении звезд, если так сильно отклонились от своей природы, чтобы пробиться к ним.

Келли поджала губы и прищурилась.

Рейнольдс подумал, что ее лицо наконец-то возвращается к привычному выражению.

— Все это превосходно, доктор Рейнольдс, — сказала она — прежняя Келли, знакомая ему Келли, Келли, которая в любой ситуации выворачивается так, чтобы оказаться наверху. — Но вы строите предположения. А нам нужны факты. Их звездолет неуклюжей конструкции, но он работает. У них должны иметься данные и снимки звезд. Они знают то, чего не знаем мы. Неисчислимое разнообразие подробностей, которое не получить, не совершив путешествия самим, а ведь, как мне сообщают из Хьюстона, даже с этим кораблем, разгоняемым бомбочками, века потребуются для выхода на скорость около процента от световой. Я...

— Я попробую, — сказал он, — но не думаю, что это легкая задача. Как только я пытаюсь коснуться предмета, который они явственно не желают обсуждать, мне скармливают неправдоподобную ложь.

— Да? — с подозрением спросила Келли.

И Рейнольдс тут же пожалел о сказанном, поскольку его еще на четверть часа задержали в гробоподобном кабинетике.

Но вот он вернулся к себе в комнату. Он перекатился по кровати на спину и уставился во тьму широко раскрытыми глазами. Он бы с удовольствием заглянул поработать в обсерваторию, но Келли сообщила, что отстраняет его от всех прочих обязанностей, пока он нужен чужакам. Он принял это как приказ. Наверное, так оно и было. Келли редко бросала слова на ветер.

За ним явились и разбудили. Впрочем, он и не собирался долго спать. В комнате по-прежнему царил непроглядный мрак. Кто-то яростно колотил в дверь. Он неторопливо, выгадывая время, поднялся и впустил пришедшего. Потом зажег свет.

— Вставай, — выдохнул тот. — К директору.

— Чего ей от меня надо? — спросил Рейнольдс.

— А я откуда знаю?

Рейнольдс пожал плечами и ушел. Он и так знал ответ. Наверняка это опять чужаки: Джонатон снова хочет его видеть. Ну что ж, рассудил Рейнольдс, входя в кабинет Келли, оно и к лучшему. Увидев ее лицо, он понял, что предположение было верным. И я теперь точно знаю, что им скажу, подумал он.

В какой-то момент посреди сна Рейнольдс принял важное решение. Он собирался рассказать Джонатону правду.

* * *

Приближаясь к инопланетному звездолету, Рейнольдс поймал себя на мысли, что корабль перестал навязчиво напоминать ему прежний дом в Сан-Паулу. Теперь, когда Рейнольдс побывал внутри и познакомился с обитателями, восприятие корабля переменилось. Теперь его изумляло, как сильно этот странно искривленный кусок металла схож с настоящим звездолетом.

Буксировочный челнок стукнулся о борт. Рейнольдс, не дожидаясь приглашения, снял скафандр и шагнул в шлюз. Келли выскочила из своего кресла и метнулась следом. Схватив камеру с консоли, она сунула аппарат ему в руки. Келли требовала, чтобы он сфотографировал чужаков. Приходилось признать, что пожелание не лишено логики: если чужаки такие мирные и совсем не страшные, как заявляет Рейнольдс, то, само собой, одного качественного четкого снимка достаточно, чтобы дополнительно успокоить землян. Многие политики продолжали истерить. Многим все еще мерещился набитый зелеными монстрами корабль на лунной орбите, всего в нескольких часах полета от Нью-Йорка и Москвы. Один щелчок затвора — и страхи рассеются.

Рейнольдс ответил, что Джонатон никогда не позволит себя сфотографировать, но Келли осталась непреклонна.

— Ну кому это важно? — отнекивался он.

— Всем, — настаивала она.

— Правда? Я вчера слушал новости, о чужаках ни слова. Ты это называешь истерией?

— Это из-за Африки. Подожди, вот когда война закончится, так сразу и услышишь.

Он не стал с ней спорить тогда и не утруждал себя этим сейчас. Молча взяв камеру, он выслушал последние инструкции и нырнул в люк.

Его ноздри тут же атаковал запах. Стоило Рейнольдсу появиться на корабле, и вонь возникала словно бы из ниоткуда, облекая его. Он принудил себя двинуться дальше. Во время предыдущего визита вонь одолела его лишь ненадолго. Он был почти уверен, что на сей раз справится с тошнотой.

На корабле оказалось холодно. Рейнольдс явился в одних легких брюках и короткой рубашке без футболки, поскольку в прошлый раз на борту было скорей жарковато. Возможно, Джонатон заметил, что ему неудобно, и приказал понизить бортовую температуру?

Он свернул за угол и мельком поднял глаза к далекому потолку. Позвал:

— Эй!

Эхо было едва слышным. Он позвал снова, эхо не изменилось — плоское, невыразительное.

Он повернул еще раз. Теперь Рейнольдс двигался куда быстрей прежнего. Больше не останавливался для раздумий в узких проходах. Он шел быстро и уверенно, полагаясь на опыт. По настоянию Келли он пристегнул к поясу кобуру с рацией и вдруг осознал, что рация яростно пиликает. Вероятно, Келли забыла ему дать какой-то чрезвычайно важный наказ. Ему было все равно. Он уже получил достаточно приказов, подлежащих игнорированию; одним больше, одним меньше.

Вот и пришел. Остановясь на пороге, он отстегнул рацию и выключил ее. Потом положил рядом с рацией камеру и шагнул в комнату.

Несмотря на прохладу, помещение не изменилось. У дальней стены стояли двое. Рейнольдс направился прямо к ним, вскинув руки над головой в знак приветствия. Один из чужаков ростом превосходил другого.

Рейнольдс обратился к нему.

— Вы Джонатон?

— Да, — ответил Джонатон писклявым детским голоском. — А это Ричард.

— Могу ли я выразить вам свое почтение? — нетерпеливо спросил Ричард.

Рейнольдс кивнул.

— Если хотите.

Джонатон дождался, пока Ричард встанет с пола, потом сказал:

— Мы теперь хотим обсудить вашу звезду.

— Хорошо, — ответил Рейнольдс. — Но прежде я вам должен кое-что сообщить.

И тут, впервые с момента, когда он принял решение, его одолели сомнения. Действительно ли говорить правду — лучшая стратегия в данной ситуации? Келли хотела, чтоб он солгал, чтобы навешал им лапшу на уши, уверился, что всего они не выведают. Келли опасалась, что чужаки улетят к Солнцу сразу же, как узнают все, за чем прибыли. Она стремилась получить доступ к звездолету для инженеров и ученых. А существует ли вообще такая возможность? Что, если Келли права, и чужаки тут же улетят? Что тогда ей сказать?

— Вы хотите сообщить, что ваше Солнце не является разумным существом, — предположил Джонатон. — Я прав?

Проблема решилась сама собой. Рейнольдс больше не чувствовал неприятной необходимости лгать.

Он ответил:

— Да.

— Боюсь, что вы обманываетесь, — заявил Джонатон.

— Мы же тут живем, не так ли? Кому знать, как не нам? Вы меня спрашиваете, полагая, что я знаток нашего светила, и я знаток. Есть, однако, другие люди в нашем мире, которые знают о нем куда больше моего. И тем не менее никому еще не удалось обнаружить ничего, сколько-нибудь подкрепляющего вашу теорию.

— Теория — это умопостроение, — сказал Джонатон. — Мы не строим теорий. Мы знаем.

— В таком случае, — попросил Рейнольдс, — объясните мне. Я не знаю.

Он внимательно смотрел в глаза чужака, ловя признаки моргания.

Взгляд Джонатона оставался уверенным и немигающим.

— Вы бы не хотели сперва услышать о нашем путешествии? — уточнил он.

— О да.

— Мы покинули родной мир много ваших лет назад. Не могу сказать точно, сколько. На то есть уже, несомненно, понятные вам причины. Но полагаю, что более вашего века назад. За это время мы посетили девять звезд. Эти светила были определены заранее. Наши жрецы... наши лидеры... определили светила в зоне досягаемости, согласные помочь. Понимаете ли, мы странствуем, чтобы задавать вопросы.

— Вопросы звездам?

— Ну да, конечно. На эти вопросы может ответить только звезда.

— И что это за вопросы? — спросил Рейнольдс.

— Мы установили, что существуют иные вселенные, параллельные нашей. А также создания, дьяволы и демоны, приходящие оттуда с намерением захватить наши звезды. Мы полагаем, что должны...

— А, ну да, — сказал Рейнольдс. — Понимаю. Мы тоже недавно повстречались с несколькими такими.