Полицейский поглядел со скукой на двух женщин, вошедших в его кабинет. Мать и дочь. Мать — крепкая брюнетка сорока лет — принарядилась по этому случаю. Отвратительного вида колпак с синими цветами, напоминавший гасильник для свечей, возвышался над ее румяным лицом. Впереди себя она подталкивала свою дочь — разукрашенную девицу, одежда на которой была слишком тесна для ее уже округлых форм. Инспектор указал на места своим посетительницам и сверился с карточкой, лежащей перед ним. Он закурил сигарету и сказал:

— Вы хотите дать показания. Вы — госпожа Шевийон, продавщица молока, улица Клер, 7-й округ Парижа?

— Совершенно верно, господин комиссар. Я пришла по поводу того, что мне рассказала дочь, и думаю, это может принести пользу для расследования…

Инспектор уже больше не верил в то, что свидетельские показания могут быть сколько-нибудь полезными для следствия. А с этим новым преступлением он испытывал беспокойство за свою карьеру, находящуюся под угрозой. Стоит только прессе раздуть это дело, ставя во главу угла неудачу полицейского расследования, и он окажется в роли козла отпущения. Поэтому он не должен упустить ни одного следа, не имеет права пренебречь ни единым свидетельским показанием, обязан тщательно проверить любой донос. Он сказал:

— Мадам, пусть все расскажет ваша дочь.

Он подал знак своему коллеге Жюлю Марселену, грузно примостившемуся за пишущей машинкой. Крошка, казалось, чувствовала себя немного неловко. Она бросила мстительный взгляд на мать, и полицейский заподозрил молочницу в том, что та более или менее, но сама придумала свидетельское показание своей дочери. Вот так!

Девица подыскивала слова и наконец решилась.

— Значит, это было недели две или три тому назад.

— Когда точно? — обрезал Туссен.

Он был в плохом настроении и не хотел облегчать жизнь этим двум женщинам.

— Три недели тому назад. Это было в четверг вечером. Я это помню, потому что ходила в кино с подругой смотреть «Сисси-императрицу».

Туссену стало жаль Марселена, который уже весь взмок, печатая на машинке эту чепуху. Но ничего не поделаешь, он был обязан выслушать их. Снова появилось солнце после трех дождливых дней, и как было бы хорошо прогуляться сейчас в Люксембургском саду или по берегу Сены, глядя на рыбаков.

— Я возвращалась домой совсем одна по Шан-де-Марс, и тут вдруг он подходит ко мне и говорит:

— Кто это?

— Как кто? Маньяк! Месье Витри, кто ж еще!

— Записывай: Жильбер Витри подошел ко мне.

Марселен забил буквой «х» строчку и продолжил печатать в прежнем ритме.

— Так что же он вам сказал?

— Ну давай же, скажи господину комиссару, что он тебе сказал! — воскликнула мать.

Девчушка опустила глаза. Туссен охотно бы поспорил, что эта красная шапочка уже повстречала серого волка и даже не одного.

— Он мне сказал: «Значит, гуляем совсем одни? Может быть, вас проводить?»

Вмешалась мамаша:

— Она его узнала, вы понимаете? Это один из наших покупателей. Она не ошиблась, бедная девочка!

Туссен нервно вздохнул. Девчонка продолжала:

— Мы, в общем, прошли несколько шагов вместе, а потом вдруг он взял меня за руку и потащил к темной аллее. А там он мне стал говорить… Ну, в общем, это и не повторишь!

— Так все-таки, что же он сказал? — осведомился Туссен, пустив в ход все свое терпение, на которое еще только чувствовал себя способным.

Он заметил усилие, которое сделала девчонка, чтобы покраснеть. Бесплодные усилия. Слабый испуганный голос:

— Он мне сказал, что я красивая, что я ему нравлюсь и что если я хочу с ним… то он мне даст денег.

— Моей дочери! — воскликнула молочница, подняв глаза к небу. — Моя бедняжка Жинетта! Когда я думаю, что я слежу за всеми ее выходами из дома и что вот такие вот мужчины находятся на свободе! Ведь он мог ее убить!

— А зачем? — спросил инспектор.

— Ну значит, он меня прижал к себе и поцеловал. Он хотел меня погладить, попытался залезть под юбку, но я не позволила! Ах, нет же! Я ему влепила хорошую пощечину и бросилась бежать!

— А он не попытался вас догнать?

— Да, да еще как! Он погнался за мной, но я бежала быстрее, чем он. Когда я добежала до угла с улицей Сен-Доминик, там где хорошо освещено, я обернулась и не увидела его!

Туссен снова зажег свою сигарету «Голуаз», повисшую в уголке рта. С долей иронии в голосе он сказал:

— Разумеется, вы сразу же все это рассказали матери.

— Она не решилась, бедняжка! Поставьте себя на ее место! — возмутилась мать. — Она испугалась скандала! Все в округе стали бы говорить, что она шляется по Шан-де-Марс и еще кучу всяких гадостей! Вот теперь, когда она увидела, что этого мерзавца разыскивают за эти преступления, она рассказала мне об этом, всю эту историю! И меня это нисколько не удивило! Потому что этот мужик ненормальный, достаточно на него посмотреть, чтобы убедиться в этом! Каждый раз, когда он заходит ко мне в лавку, у меня аж дрожь пробегает! У него прямо взгляд сумасшедшего!

Туссен дал возможность излиться всему этому материнскому потоку и вернулся к дочери.

— Во время вашего… разговора с Витри предлагал ли он вам прогулку на машине или встретиться еще позже?

Девица, казалось, рылась у себя в памяти. Ее ответ был отрицательным. Туссен дал ей прочитать ее показания, подписать их и встал, чтобы тем самым обозначить окончание беседы. Закрыв за женщинами дверь своего кабинета, он вернулся и сел рядом с Марселеном, который сказал:

— Я бы, если встретил бы эту ляльку ночью на Шан-де-Марс, сразу бы принял ее за шлюху. Ты видел ее глаза?

— Ее глаза и все остальное. По существу, я бы тоже поступил так же, как Витри. Такую девицу, как эта, можно брать голыми руками.