О мой друг, если из-за тебя станет мир мне злым недругом вдруг,
Не беда — мне довольно тебя. Ты одна мой единственный друг.
Ведь когда я отдался любви, я совета друзей не просил,
Худший враг мой не мог превзойти мной самим причиненных мне мук.
Но душа не страшится скорбей, телу страшная боль не страшна, —
Телу-праху, душе неживой незнаком перед болью испуг.
Радость встречи не мог я познать, расставания скорбью смущен,
Но зато сделал светлой и тьму мне зулмат{305} безотрадных разлук.
О садовница! Дымом, золой стали розы следов для меня,
Пепелище — мой горький удел, твой удел — вешний сад, пышный луг.
Меч соблазна она занесла, натянула на лук тетиву, —
Сердцу смерть принесет этот меч, мне тоску принесет этот лук.
Физули! Отлетела душа — я с дороги любви не сошел;
На плите напишите мне: «Страсть его заключила в свой круг».
Бессилен друг, коварно время, страшен рок,
Участья нет ни в ком, лишь круг врагов широк,
Лишь страсть, как солнце, горяча, но безнадежна.
Кто честен — на землю упал, зато подлец высок.
Слабеет разум, совесть упрекает глухо.
Растет любовь, а с ней и горе, — все не впрок!
Я чужд своей стране, без родины, без правды.
Исчерчен этот мир витьем коварных строк.
Любая девушка — источник зла для сердца,
Любая бровь — как серп: смертельный завиток.
Вот мак, колеблемый зефиром, — наше знанье,
Вот отражен в воде и искажен цветок.
Желанному предел, — но сколько испытаний
И горя на пути, пока найдешь итог!
Любовь, как тара{306} тонкий стон, неуследима,
Сам виночерпий — легкой пены маленький глоток.
Нет у меня друзей, бегу я от меджлиса{307},
Кто мне укажет путь? Я всюду одинок.
Морщины Физули от горя стали резче,
Вот почему он желт, вот почему поблек.
Я горем сам горел, но им не опалил тебя.
Зачем, раскрывшийся бутон, я б огорчил тебя?
Пей только чистое вино, любовью мы пьяны.
Горит в огне терзаний тот, кто полюбил тебя.
Окислить красное вино случайности могли.
Как много красок в том цветке, что оживил тебя.
Ты выйди в сад. Ни одного бутона нет в саду,
Что кровью сердца своего не залил бы тебя.
Я думал — стан твой кипарис, но что там кипарис!
Божественною красотой мир наградил тебя.
Я горе камню изолью иль локону волос.
Кому-нибудь, кто б хоть на миг мне заменил тебя.
Пока тобою я пленен, в тоску закован я.
Хочу, чтобы никто другой не получил тебя.
Любовью к чистому вину наполнена душа.
О, неужели слез поток не умолил тебя.
О Физули, твой черный рок к тебе благоволит —
Неутомимою тоской он одарил тебя.
Велишь мне ненавидеть жизнь, так бессердечна и так зла?
Полнеба вздохом я сжигал, ты мне светильник не зажгла?
С другими ты, как нежный друг… ты исцелишь любой недуг.
А что же мой смятенный дух? Что ж ты к больному не пришла?
Всю ночь душа моя кипит, поет, безумствует, скорбит,
Тревожит стоном всех, кто спит, — ужели не услышит мгла?
Я вымыл бы твое чело слезами, что текут светло.
Любимая! Все расцвело, иль ты не чувствуешь тепла?
Хранил я в тайне грусть мою, от ветреницы не таю.
Услышишь или нет. — пою. Смеешься? Очи отвела?
Не я увлек тебя, а ты страшна мне силой красоты.
Так мне ль бояться клеветы пред блеском этого чела?
Но стыд и срам для Физули — его посмещищем сочли.
Рассмотрим дело издали, — любовь-то, кажется, прошла?
О душа моя, четок не трогай, на молитвенный коврик колен не склоняй.
Не садись за трапезу с ханжами — им, усердно молящимся, не доверяй!
Преклоняя главу на молитве, ты уронишь корону свободы своей,
Будь собою самим! Лицемерным омовеньем глаза свои не раздражай!
Не ходи в их мечеть понапрасну иль истоптан ты будешь, как старый палас,
Если ж вынужден будешь войти к ним, как Менбер, так надолго ты не застревай.
А услышав призыв муэдзина{308}, понапрасну, о друг, не тревожься душой.
Не беги за советом к аскетам! И поверь — не откроют дверей они в рай!
Средь скопленья людского в мечети возникают и ссоры, и брань, и вражда,
Пожалей свою душу живую, в суете их участия не принимай.
Проповедник неискренен сердцем: ты, внимая речам его, не обманись!
Глуп и сам, и свободную волю ты ему в легковерии не подчиняй!
Физули, в благочестии ложном ты ни правды, ни пользы себе не найдешь.
Лицемерного богослуженья ты, как можешь, для пользы души избегай.
Печалью сердце сожжено — счастливое когда-то сердце.
Свободой гордое вчера, заботами объято сердце.
Его размыл шальной поток, плотины смяв, стремит и бьет,
А ведь стояло, как чертог, во всей красе богатой сердце.
Что в чарке нравится ему, что вечно тянется к вину?
Зачем пирует — не пойму — пылавшее так свято сердце?
Вчера блистало, как хрусталь, сейчас растаяло, как воск.
Вчера негнущаяся сталь, сейчас капканом сжато сердце.
Любовь — нешуточная вещь, и сердце сделалось рабом.
Его бессонный стук зловещ, погибло без возврата сердце.
Гулял ты в Руми, Физули, блистал гармонией стиха,
Тебя сетями оплели — не вырвешь из Багдада сердце!
Я жизнью жертвовал не раз, но счастья не нашел,
Молил пощады, но в тебе участья не нашел,
Утратил все, чем обладал, стал нищим, — но и тут
Бальзама нежности твоей в напасти не нашел.
О, если бы я рассказал, как мучился тогда:
Несчастный раб вошел в чертог, но власти не нашел.
Я, как ничтожный муравей, карабкался и полз,
Но Сулеймана-мудреца, к несчастью, не нашел.
Я одинокий соловей, поющий в купах роз.
Я попугай в саду чудес, но сласти не нашел.
Вертись, фортуны колесо! Все ближе, ближе цель!
А я сапфира для твоих запястий не нашел.
Я Физули, простой бедняк. Красавица, прощай!
Я в бурю гибнущий челнок, я снасти не нашел.
Я скован, я пленен, с тех пор как увидал тебя.
Губ ослепительный цветок так украшал тебя!
Я жизнь на маленькой свече без колебаний сжег.
С душой своею до небес я поднимал тебя.
Я сердце вымою в слезах, я не забыл тот день —
В халате алом ты была, и Рахш промчал тебя.
Всегда без устали меня терзает твой кинжал.
Раскрылось сердце, как дворец! О, как я ждал тебя.
Все сердце стрелами полно, иначе бы оно
От горечи разорвалось! О, как я звал тебя!
Тогда бы я свободен был. Но в яму вновь попал,
Увидев ямочки твои. А так желал тебя!
О Физули, ты все скрывал, но ворот разодрал,
И, душу увидав твою, аллах узнал тебя.