Лишь приподнимешься, блестя, ты в ранний час на ложе,

Украсит все небесный свет, и ты украсишь тоже,

Прекрасней каждой розы ты, стройнее кипариса.

Какое благо красота и эта нежность, боже!

Сказала ты — мне жизнь отдай, свое сожги ты сердце.

Они твои, вели — и все свершу я для пригожей.

Иль ты душа? Она во все проникнет и исчезнет.

Иль жизнь? Ведь ей возврата нет. Быть с ней желаешь схожей?

Когда б, нарцисс, ты первый взгляд ко мне склоняла утром,

То это — ведай ты — всею мне было бы дороже.

Быть одному — какая боль, какое это горе!» —

Так стонет сердце в дни разлук, а ты все строже, строже.

Ты на балконе, может быть, блеснешь луною нежной.

Все бродит Юный Месяц, ждет, глядит, — к тебе не вхожий.

Все, влюбленные в красавиц, к ним стремлением полны,

Но красавицы сильнее во влюбленных влюблены.

Красота горда любовью, красотой горда любовь.

Это так: они друг с дружкой вечной страстью сплетены.

Если шип хотя немного колет ножку соловья, —

Розы рвут свои одежды, от отчаянья больны.

С первых дней творенья с милой слит я; рта ее рубин

И мой жемчуг страсти, знаю, были вместе рождены.

О соперник, не завидуй! Ведь воители любви

Бросят все, с одной любовью распрощаться не вольны.

Хилали, уже согбенный! Ты о милых не тужи:

Ведь к твоей душе отныне души их устремлены.

Когда моя любимая в мой бедный дом приходит,

Страх гибели, от радости быть с ней вдвоем, приходит.

Хоть старец многоопытный твердил нам о терпенье, —

К влюбленному терпение — увы! — с трудом приходит.

Тюрчанка — о, лукавая! — какой мятеж замыслила?

Мятеж в мой разум бросивши, вновь с мятежом приходит.

Себе где встретит равную? Лишь в зеркале и встретит,

Когда глядеться в зеркало, как в водоем, приходит.

«Я — друг тебе», — ты молвила. Хоть правда, да не верю.

В мой разум об обмане мысль — ах, все о нем! — приходит.

Ты светоч, Хилали к тебе, как мотылек, влечется.

Прогонишь прочь — уходит он; уйдет — потом приходит.

Как недуг любви осилить? Где целительные травы?

Сотни раз пронзала сердце, сотни ран болят, кровавы.

Коль о страсти к черным взорам расскажу я скалам, — знаю,

Даже сердце скал недвижных потечет струею лавы.

Насмотреться ли мне вдосталь на тебя двумя глазами?

Глаз я тысячу желаю, чтоб впивать твои отравы.

О луна! Тебя сравню ли хоть с одной из всех прекрасных?

Мельче звезд они, а месяц пред тобой не сыщет славы.

Ну, зачем ресниц кинжалы ты в меня всегда вонзаешь?

Лишь взгляни, — и я повержен, хватит этой мне расправы.

О, как прелесть быстролетна! Улыбнись же мне призывно.

Дважды юности не будет, властны времени уставы.

Коль зажгла ты пламень в сердце Хилали, — побойся: как бы

И в тебя не пали искры, — искры пламени лукавы.

О луна! Сегодня праздник, — всем открыта взглядам ты.

Бровь — дугой! Равна с луною праздничным нарядом ты.

Счастье всем, тебя узревшим в свете праздничной луны!

В ликованье тот, с которым в светлый праздник рядом ты.

Все идут в твой округ, словно в область праздничных молитв.

Тут и я в мольбах весь праздник: ведь за этим садом ты.

Все бессменно в этот праздник чтеньем заняты молитв,

А в моих словах бессменно бродишь сладким ядом ты.

Коль стрелу ты с лука брови бросишь в грудь мне, — эта грудь

Будет брови благодарна: ведь во всем отрада ты.

В это праздничное время все в прекрасных влюблены.

Мне не надо их, мне блещешь вожделенным кладом ты.

Весел праздник, одаряют все рабов своих.  Твой раб —

Хилали, его за верность приведи к наградам ты.

Ах, дружна, моя подруга, ты с другим! Увы, увы!

Ты с соперником о беседе — только с ним, — увы, увы!

Мне дала навеки слово, слово верности, — и вот

Беспощадностью твоею я томим, — увы, увы!

Ты, что сумрак обращала для меня в лазурный день,

Скрывшись, день мой обратила в черный дым, — увы, увы!

Хоть к тебе мой влекся разум и к тебе неслась душа, —

Ты угрозою явилась им самим, — увы, увы!

Я взывал: не попадайся, дух мой, в сеть ее кудрей!

Все ж он, бедный, оказался уловим, — увы, увы!

Как жемчужины, внезапно из моих распались рук

Знанья, что сбирал я много лет и зим, — увы, увы!

Хилали среди красавиц был почетом окружен,

Но его мы посрамленным ныне зрим, — увы, увы!