С зарей, лишь органоном запели соловьи,

На сто ладов воздели мелодии свои,

Кумарского алоэ разлился аромат,

И горлицы стенаньем заворожили сад,

Проплывшее в носилках с пиалой золотой

Провозгласили солнце хаканом^{214} над землей;

И пьяницы под утро возжаждали вина,

И утренние птицы запели, как одна.

По миру солнце мира прошло путем побед,

Вселенную шафранный завоевал мобед^{215}.

Певец, настроив струны на лад хусравани,

О Зенде^{216} распевает, как маги в оны дни.

Напиток розоцветный в пиалу неба влит,

На чанге песню утра исполнила Нахид^{217}.

Налет индийской синьки рассвет смывает с рук,

Серебряную руку он разрумянил вдруг.

На кровлю неба знамя взносил в ночи Бахрам^{218}, —

Рассек светилу сердце меч солнца пополам.

Испив Джамшида кубок, хмелеет круг живой,

Пьянеет, с чашей солнца пируя круговой.

Цветы и ветер вешний распространяют хмель,

Уже в цене упала татарская газель.

Кричит петух рассветный, за ним еще петух,

Нецеженая влага возвеселяет дух.

Благоуханный ветер и чаша гонят лень,

Мозг сонных переполнен сырою амброй всклень.

Под щекот соловьиный, под песенку скворца

Избавились от скорби тоскующих сердца.

Вот язычком зарделся с востока солнца шар,

Взойдя в теплицу солнце забрасывает жар.

Рассветный ветер землю мастями умастил,

Жемчужинами неба засыпан царь светил.

Была на сердце рана вечернего вина,

Душа моя томилась, что не была пьяна.

Лицом к лицу я встретил пылающую страсть,

Я пил из кубка солнца живительную сласть.

Обрел Дауда^{219} голос, избавленный от тьмы,

Душа моя запела любовные псалмы.

Надела перстень Джама мне на руки души,

Дала постичь мне имя, таимое в тиши.

Разумная, уселась на улице надежд,

И солнце благосклонно ее коснулось вежд,

Рождаться в самом сердце дозволила словам

И, с разумом согласный, вручила мне калам,

Тончайшие сравнения сбирала каждый миг,

Тела жемчужин цельных пронзала каждый миг,

То жаловалась сердцу и обвиняла глаз,

То сердцу же о глазе сплетала свой рассказ.

Свои простерла крылья забот моих Хума,

Высоко в поднебесье взлетел орел ума.

Миры воображенья раскрылись для меня,

Парил я, мирозданье крыламн осеня.

На солнце я направил земного вихря гнев,

Я для Нахид прекрасной пропел любви напев.

Взвил знамя на вершине седьмой твердыни я,

На ширь восьмого луга взираю ныне я.

По правилам я с небом общался наяву,

И другом серафимов я стал, по существу.

Я тем престол поставил, чей дом — небес эфир,

Дал собственному сердцу духовный эликсир.

Испил из винной чаши бесчувствия глоток,

Хуму — жилицу неба — я уловил в силок.

И как Иса, Пророку учителем я был,

И как Муса^{220}, для мудрых святителем я был,

Я в истину бросался — в глубокие моря,

И знаешь ты: нырял я за жемчугом не зря.

О, розами дохнувший весенний ветерок,

О ты, что розощеким цветочный сплел венок,

Хмельному ты нарциссу один сумел помочь,

Ты зажигаешь светоч для бодрствующих почь.

С признательной стопою всеблагостный гонец!

Прах под твоей стопою — чела земли венец!

Садов цветочных дети упоены тобой,

Сердца тюльпанов этих полонены тобой.

Татарский мускус веет в дыхании твоем,

Алой кумарский тлеет в дыхании твоем.

Духовной ты лампаде даруешь запах роз,

Дыхания мессии ты аромат принес.

С лица у розы-девы снимаешь ты покров.

Плетешь узлы якинфа из многих завитков.

Едва дохнешь весною, — светла душа воды,

Дохнешь, — и тотчас мускус повеет от гряды.

А Рахш^{221}, тобой гонимый, несется, как вода?

В тебя урок истоков вольется, как вода.

Ты разве не был, ветер, Джамшидовым конем?

Ты разве птиц небесных не обучал на нем?

Ты аромат рубашки доставил в Ханаан,

Ты прочитал Якубу Египта талисман^{222}.

На миг мой дух мятежный покоем утоли,

Мне раненое сердце дыханьем исцели!

О, если огнесердых ты понял в их судьбе,

Аллах, мне будет сладко, — будь сладко и тебе!

Когда под сенью райских кущ собой украсила айван

Невеста высшего и скрыт был голубою тканью стан,

Всем показалось, что вошла восточной спальни госпожа,

Полночной тьмы густую прядь решив запрятать под чачван^{223}.

Из яхонтов сготовил мир питье, врачующее дух,

Из мозга времени изгнал унынья хмурого дурман,

И на подвешенном ковре фиглярить начала судьба.

Из-под эмали кубка встал шар солнца, золот и багрян.

И показалась, засверкав, из-под зеркального зонта

Верхушка самая венца того, кто на небе султан.

Казалось, что идут гулять жасминолицые красы

И вырос на лугу небес у ног их пламенный тюльпан.

Луна склонила лик туда, где стан на западе разбит.

На берег выпрянул из волн челнок, покинув океан.

Прекрасней солнца, в дверь мою вступила полпая луна, —

Тот лик и самое Зухру пленил бы, ярко осиян.

Она душиста и свежа, побег рейхана — прядь ее.

Струится пряный ветерок, мир благовонен, как рейхан.

Растертым мускусом она лицо посыпала луны,

Под благовонного рукой запел шиповник свой дастан^{224}…

Что он гласит? Он нам гласит, что нынче праздник, торжество!

Хосрову мы поем стихи, — в них поздравляется хакан.