Третье по счету здешнее утро Тетюрин пришел посвятить в номер 420 общению с Ритой.

Не получилось.

Через минуту пришли Кукин и Филимонов, ощущенье возникло толпы.

Кукин запел, по обычаю, Лазаря — о новой идее — концептуальной, ночью его опять осенило. Вот и кофейник созрел. Пили кофе совместно. Рита красила губы.

Потом в штаб заявился некий тип с бакенбардами, озадачен он был мониторингом, принес газетные вырезки; не уходил, надлежало зачем-то размножить — в двух или трех экземплярах; он размножал. Рита ушла в туалет, такая подробность. С бакенбардами снимал ксерокопии. Кукин вещал. Филимонов млел у окна, подставив солнцу лицо. Тетюрин скучал. Рита вернулась — опять за компьютер.

Ксерокопия, подумал Тетюрин, увлеченный темой энергия слова, будет когда-нибудь так же звучать, как сегодня для нашего уха дагерротип. Он полагал, дагерротип для нашего уха звучит романтически. Как бакенбарды.

Заметил: не нужен здесь никому мониторинг. Вот Колян («Приятного аппетита…»). Взял заметку — брезгливо отбросил.

— Кончилась бумага, — сказал с бакенбардами, вопросительно посмотрев на Филимонова.

— Ладно, хватит, — Филимонов сказал.

Тот сложил в стопку, что было.

Филимонов достал пачку денег, вынул пару бумажек лениво, протянул, не глядя кому. Тот сказал, уходя:

— До свиданья. — (…и взяв).

— …из чего следует, что действительность и реальность далеко не синонимы, — закончил Борис Валерьянович последнюю мысль, за которой никто, однако же, не следил.

Борис Валерьянович Кукин ждал вопросов.

Тихий ли ангел пролетел, милиционер ли родился — молчали.

Не хотелось работать. Въезжать.

Утро есть утро.

Тетюрин рассеянно просматривал принесенные вырезки. Сверху лежало о конкурентах. Вот Каркар делится рецептом приготовления супа из яблок с рисовыми клецками. Вот отчет о посещении Шутилиным водозаборной станции. «Монолиты» с лопатами — групповой портрет представителей блока «Монолит» на воскреснике: саду цвесть!.. Ниже о наших. Богатырев рассматривает кольчугу в краеведческом музее, сейчас примерит. Обаяшечка Жанна, дочь Несоевой — улыбка: рот до ушей — повествует о маме. Конкурс анаграмм, тур третий. Ничего особенного: спаниель — апельсин; «все на перестановку букв!» — победителей ждет приз, изобретайте анаграммы.

— Зачем? — Тетюрин протянул листок Филимонову.

— Велено, — зевнув, ответил Филимонов.

Слово «велено» в его устах означало «велено Косолаповым».

Тетюрин так и не понял, зачем вырезать анаграммы, присланные читателями.

— А кто такой политолог Самсонов?

— Ну есть тут один, — сказал Колян, хрустя печеньем, — неясной ориентации.

— На Шутилина работает, — сказал Кукин.

— Нет, — возразил Колян, — Шутилина он тоже мочит.

— Чья-то маска, короче, — сказал Филимонов.

Тетюрин отметил:

— С чувством написано. — (Он пробежал глазами колонку — интервью — политолог Самсонов рекомендован как автор пособия «За кого не надо голосовать».)

— В отношении суггестии, — произнес Кукин, — очень похоже по стилю на вас.

— «Опустив очи долу», — прочитал Тетюрин. — Знал я одного, любил «очи долу».

Тетюрин задумался. Это Костя Негожин любил, его сокурсник и даже, если вспомнить, соавтор одного выступления в некоем журнальчике. В их тогдашней двустоличной компании Негожин слыл за оригинала. Стиль у него был отменный, но он злоупотреблял архаизмами. Именно над «очами долу» негожинскими, помнил Тетюрин, иронизировали года четыре назад на семинаре в Нижнем Новгороде, куда занесло их всех (т. е. некоторых) по непостижимой логике какого-то невразумительного проекта, щедро оплаченного добрым дедушкой Соросом. Негожин и там отличился: потерял чемодан, ему скидывались на дорогу. С тех пор о Негожине ни слуху ни духу.

Но построение фразы — очень похоже. И пафос.

Было бы слишком невероятно, если бы Негожин здесь пахал на Шутилина. Или против Шутилина — здесь бы — пахал.

Тетюрин взялся читать другую колонку, и тут произошло событие: Жорж появился. (Нет, конечно: событие — раньше, а Жоржев приход был только откликом…)

— Кофий пьете? — входя решительно в штаб и торжественно, во весь голос: — Начало Каркара!