Пивная Грунерта. Столы и стулья скучены и поставлены друг на друга. Окна и наружная дверь плотно занавешены. Большой фонарь освещает комнату. Изредка доносятся глухие отголоски выстрелов.
НОЧЬ.
(Пустая страница)
(Грунерт, фрау Грунерт.
Грунерт ходит взад-вперед, зажав руками обмотанную полотенцем голову.
Фрау Грунерт вяжет чулок.)
Г р у н е р т. Точно на ней камни разбивают. Который это день?
Ф р. Г р у н е р т. Да, почитай, с тех пор, как на Анненской колокольне в набат ударили.
Г р у н е р т. Который день, спрашиваю?
Ф р. Г р у н е р т. Пятый… или шестой. А может и седьмой…
Г р у н е р т. Целая неделя, оо-ох!.. Никогда так не болела…
(Вбегает Марихен.)
Грунерт, фрау Грунерт, Марихен.
М а р и х е н. Там этот пришел, как его… который книжки продает. Пустить?
Г р у н е р т. Пусти… Да только запри за ним дверь.
М а р и х е н. Того, который короля увез, поймали. Один дяденька с ружьем говорил, что у него нос отрежут, чтобы он королей не прятал.
Г р у н е р т. Ступай, ступай, дура!
(Марихен убегает.)
Грунерт, фрау Грунерт.
Ф р. Г р у н е р т. Кому это нос будут резать?
Г р у н е р т. Тем, кто его тычет, куда не нужно!
Ф р. Г р у н е р т. Король-то, говорят, и знать ничего не хочет. Заперся в крепости…
Г р у н е р т. Нет, о тебе справлялся, как, говорит, фрау Грунерт поживает, передайте ей о моем беспокойстве. О-ох, Господи!
(Входит Клоц.)
Грунерт, фрау Грунерт, Клоц.
К л о ц. Добрый вечер! Не думал, что дойду: на каждом углу останавливают!
Г р у н е р т. Долго еще проканителятся с этими негодяями?
К л о ц. Ах, господин Грунерт! Неужели вы не понимаете, что все это добрые патриоты? Неужели вы хотите, чтобы пруссаки затоптали нашу прекрасную родину своими сапожищами?
Г р у н е р т. Странные речи, если позволите… Если бы король призвал защищать отечество, я бы сам первый… А тут другое дело. Тут нис-про-вер-жение, да-с! А пруссаки за короля и против мятежников, негодяев, поляков, чехов…
К л о ц. Ради Бога! А конституция, парламент? Король не хочет признать народных представителей.
Г р у н е р т. Какие представители? Которые сами не признают королевской власти? Которые против закона, против Бога? Скажите, любезнейший, неужели во всей Саксонии не нашлось ни одного немца, который повел бы свой народ на защиту отечества, если бы дело было чисто? Почему главарем всей шайки выбрали русского проходимца, и он крутит и командует?
К л о ц. Он настоял на том, чтобы все дело передали польским офицерам.
Г р у н е р т. И правительство послушалось. Послушалось русского, хе-хе!..
Ф р. Г р у н е р т. Это тот самый, который с'ел у нас на целый талер и ушел, не заплативши?
Г р у н е р т. Да-с. Военный совет состоит из поляков, комендант народных сил — грек, а комендант всех комендантов — русский…
К л о ц. Действительно…
Г р у н е р т. И все это вместе называется защитой отечества. Какого, если позволите? Польского, греческого, русского?
(Вбегает Марихен.)
Грунерт, фрау Грунерт, Клоц, Марихен.
М а р и х е н (задыхаясь от радости). Нынче ночью все стекла полопаются, во-как будут палить. Привезли пушки, боль-шу-ущие!
Г р у н е р т. Опять по улицам бегаешь?
(Сильный стук во входную дверь.)
Г р у н е р т. Т-с-с!
(Все притихают.
Стук раздается еще сильнее.)
Г о л о с с н а р у ж и. Именем народного правительства, приказываю открыть!
Г р у н е р т (грозит Марихен). Молчи!
Г о л о с с н а р у ж и. Именем народного правительства, открыть!
(Сильный стук.
Грунерт вскакивает, хватает стол, силится втащить его на ступеньки, чтобы забаррикадировать дверь. Просит знаками помочь ему.)
Г о л о с а с н а р у ж и. Что за дьявол, подохли, что ли, тут?.. Именем народного правительства… Ломай!
(Дверь трещит.)
Г р у н е р т (громко). Идем, идем, сейчас идем! (Возится со связкой ключей.) Сказано, что от народного правительства — и ладно, все будет сделано. При чем тут дверь?
Г о л о с с н а р у ж и. Не разговаривай!
Г р у н е р т. Ключа вот никак не найду… (Стук возобновляется.) Нашел, нашел! Пожалуйте!..
(Входят Рекель с отрядом повстанцев.)
Грунерт, фрау Грунерт, Клоц, Марихен, Рекель, повстанцы.
Р е к е л ь. Оружие есть?
Г р у н е р т. Помилуйте, сударь, какое может быть оружие у мирного обывателя?
Р е к е л ь (показывая на стены). А это что?
П е р в ы й п о в с т а н е ц. Тут целый арсенал!
Г р у н е р т. Историческое, древнее, только историческое, если позволите…
В т о р о й п о в с т а н е ц. Добрые карабины!
Р е к е л ь. Почему вы не исполнили приказа провизорного правительства? (К повстанцам.) Забирайте!
Г р у н е р т. Если позволите, не пригодные к стрельбе, только исторические…
Р е к е л ь. Вас следовало бы арестовать. Извольте все уйти в ту комнату!
Г р у н е р т. Не одно, может быть, столетие без всякого употребления, только как древность… (Пятится.) Если бы имел оружие годное, долгом своим счел бы…
Р е к е л ь. Ваше место в коммунальной гвардии, а не за печкой. Стыдно!
(Клоц, фрау Грунерт скрываются в соседней комнате.)
Г р у н е р т (к Марихен). Пошла, пошла!
Р е к е л ь (удерживая Марихен, показывает Грунерту на дверь). Именем провизорного правительства!..
Г р у н е р т. Долгом своим счел бы… (Шмыгает за дверь.)
Марихен, Рекель, повстанцы.
Р е к е л ь. Это твой хозяин, девочка?
М а р и х е н. У-гм-у!
Р е к е л ь. У него есть еще ружья?
М а р и х е н. А вы не скажете?
Р е к е л ь (смеясь). Хочешь, побожусь?
М а р и х е н. У него, дяденька, в спальной над кроватью два ружья висят, и ягташ, и ножик во-какой.
Р е к е л ь. Порох тоже есть?
М а р и х е н. Я не знаю.
Р е к е л ь. Ну, ладно.
П е р в ы й п о в с т а н е ц (собрав в груду оружие). Куда это?
Р е к е л ь. На Вильдштруфскую баррикаду. Один из вас останется со мной.
(Повстанцы уходят, унося на плечах оружие.)
Р е к е л ь (к Марихен). Но, покажи, как пройти?
М а р и х е н. Только потихоньку!
П е р в ы й п о в с т а н е ц. Ха-ха! На цыпочках!
(Уходят следом за крадущейся Марихен.)
(Пивная остается некоторое время пустой. Наружная дверь настежь. За ней смутными, черными силуэтами рисуются дома пустынной улицы. Голоса, доносящиеся с улицы звучат и отдаются придушенно-гулко, как в пустой бочке.)
П е р в ы й г о л о с. Кто идет?
В т о р о й г о л о с. Актер королевской оперы.
П е р в ы й г о л о с. Ка-кой?
В т о р о й г о л о с. Здешней, дрезденской…
П е р в ы й. То-то! Куда идешь?
В т о р о й. Домой.
П е р в ы й. Подходи ближе.
(Тихо. Пауза.
В дверь заглядывает Генарт. Осторожно осматривает помещение, потом входит. В то же время справа, опасливо оглядываясь, появляются Грунерт, Клоц и фрау Грунерт.)
Генарт, Грунерт, Клоц, фрау Грунерт.
Г е н а р т. Что у вас здесь?
Г р у н е р т. Т-ш-ш!
Г е н а р т. Кто?
К л о ц. Рекель.
Г е н а р т. Зловредный демократ! Это его надо благодарить, что мы остались без театра. До какого вопиющего зверства дошел: храм искусства обратил в пепел! А вчера смолу приказал жечь, чтобы пруссаки к баррикадам не подобрались.
К л о ц. Этак можно весь город сжечь…
Г е н а р т. И сожгут! Им только того и надо.
Г р у н е р т. Т-ш-ш! Идут.
(Входит Рекель и первый повстанец с ружьями и патронташами.)
Генарт, Грунерт, Клоц, фрау Грунерт, Рекель, перв. повстанец.
П е р в ы й п о в с т а н е ц (к фрау Грунерт). Ну-ка, пивной котел, посторонись! Ненароком проколю шомполом — весь сироп вытечет…
Р е к е л ь. Вы будете иметь дело с Департаментом Защиты. Я почитаю вас врагами народа.
Г р у н е р т. Помилосердствуйте, какой же я враг народа? Сами изволили у меня всякий раз жареные…
Р е к е л ь. Неисполнение долга карается по всей строгости…
Г е н а р т. Долг мирного человека спокойно ожидать решения битвы.
Р е к е л ь. О вас, господин режиссер, речь особо! Сеять в народе клевету на его друзей преступно!
Г р у н е р т. Помилуйте, ваше высоко… (Кланяется.)
Р е к е л ь. Не откланивайтесь: мы скоро увидимся.
(Круто повернувшись, направляется к выходу.
Следом — первый повстанец.)
Генарт, Грунерт, Клоц, фрау Грунерт.
Г е н а р т (вслед ушедшим). О вас, господин поджигатель, в свое время речь пойдет тоже особо!
Ф р. Г р у н е р т. Что смотрит король? Стоило бы ему выйти из крепости, приказать…
Г р у н е р т (кричит). Молчать! Чтобы я от тебя ни одного слова про короля не слышал! (Хватаясь за голову.) О-ох, Господи, засадят, запрут, разорят, погубят, о-о-ох!..
К л о ц. Никогда не надо приходить в отчаяние, хотя бы ради своего достоинства.
(В дверь неожиданно врывается запыхавшийся Данини.)
Генарт, Грунерт, Клоц, фрау Грунерт, Данини.
Д а н и н и. Господа, господа! Наконец-то все кончилось!
В с е. Что кончилось?.. Что такое?
Д а н и н и. Повстанцы решили сдаться.
Г е н а р т. Невозможно!
Д а н и н и. Сдать город, отступить.
К л о ц. Немыслимо! Кто вам сказал?
Д а н и н и. Я вам говорю! Слышал своими ушами.
Г р у н е р т. Что же будет с городом?
Д а н и н и. Город займут пруссаки.
К л о ц. О-о! Но это немыслимо, прямо немыслимо…
Г р у н е р т. А русский жив?
Д а н и н и. Что сделается этому дьяволу!
Г р у н е р т. Ну, пока он жив, никогда не поверю, чтобы разбойники сдались!
Д а н и н и. Да он сам, сам отдал приказ, чтобы отступали!
Г е н а р т. Ты, милейший, бредишь!
Д а н и н и. Ах, ты Господи! Слушайте, слушайте, как это было. Дайте пива — задыхаюсь.
(Фрау Грунерт уползает за стойку.)
Д а н и н и. Итак. Вчера я встретил нашего почтенного маэстро. Оказывается, решил отвезти свою жену подальше от греха, а перед тем не утерпел — наведать закадычного приятеля.
Г р у н е р т. Это кого же?
Г е н а р т. Русского.
Г р у н е р т. Ах, что вы говорите!
Д а н и н и. Да-с. Я с ним. Приходим…
К л о ц. Куда?
Д а н и н и. В ратушу.
В с е. Да что вы!.. Неужели?.. В самую ратушу?
Д а н и н и. Да-с, в самую ратушу. Композитор там свой человек. Он по лестнице — я за ним, он в коридорчик — я следом, он в дверь — и я тут как тут. Он за ширмочку… здесь уж я струсил, не пошел…
Г р у н е р т. А там что, за ширмочкой-то?
Д а н и н и. А там… само провизорное правительство.
Г р у н е р т. За ширмочкой?
Д а н и н и. Да.
Г р у н е р т. Правительство?
Д а н и н и. Да, да.
Г р у н е р т. Хе-хе!..
Г е н а р т. Что же дальше?
Д а н и н и. Дальше? Дальше я узнал, в какие руки попала судьба нашего королевства.
Г р у н е р т. Т-ш-ш!
(Данини делает несколько глотков пива из поднесенной хозяйкой кружки и продолжает говорить, наслаждаясь впечатлением, какое рассказ производит на слушателей.
Крадучись, входит Марихен.)
Генарт, Грунерт, Клоц, фрау Грунерт, Данини, Марихен.
Д а н и н и. Маэстро, значит, направился прямо, а я — по стенке, по стенке, тихонько к самой ширмочке, за которой, собственно, все и происходило. Никто меня не заметил — толкотня там, точно в королевской приемной: все торопятся, всякий старается попасть в покои…
Г р у н е р т. В чьи покои?
Д а н и н и. К русскому.
Г р у н е р т. А он и живет там?
Д а н и н и. Не выходит оттуда. Слышу — рычит. Если, говорит, вы не хотите, чтобы на ваши головы обрушилось проклятье всего народа…
Г е н а р т. Лицемер!
Д а н и н и…вы должны, говорит, выиграть решающее сражение. Если, говорит, мы его примем здесь, то все погибло… Тут ему кто-то возражать: народ, говорит, ни одной баррикады до сих пор не сдал, а вы хотите, чтобы он покинул позиции.
К л о ц. А русский?
Д а н и н и. А русский в ответ: надо, говорит, собрать свои силы и повести наступление, а обороной ничего не достигнешь… Вот как раз в это время пруссаки и начали канонаду. Шум поднялся у них — ужас! Только через минуту вылетает из-за ширмочки наш композитор и говорит: наступает немецкая народная война…
Г е н а р т. Как же наступает?
Д а н и н и. А вот так…
К л о ц. Уйдут в горы, в леса и будет новая тридцатилетняя война… Боже мой, Боже мой!
Г р у н е р т. Судьбы народов решают за ширмочкой? А?!
(Слышится отдельный шум.)
Г р у н е р т. А русский что?
Д а н и н и. Ни ест, ни пьет, да что там — вот уже неделя, как он не спал, и хоть бы что! Отдает приказы, куда послать подкрепление, где что поджечь. Лежит на кожаном диване…
М а р и х е н. Вовсе не на кожаном, а на шелковом, в цветах и с коронами! И никого к нему не пускают, стража кругом королевская… Я сама…
(Шум голосов, внезапно вспыхнув за дверью, врывается в пивную и словно оглушает собою хозяина и гостей. Они, как сидели — кучкой заговорщиков, плечом к плечу — так и остались, только шеи вытянули по направлению к двери.
Группа бойцов Венского Академического легиона останавливается у входа. Они вооружены карабинами, оборваны и грязны.)
Генарт, Грунерт, Клоц, фрау Грунерт, Данини, Марихен, венские легионеры.
П е р в ы й л е г и о н е р. Ну, что я вам говорил? Славное заведение!
В т о р о й. Проклятая страна!
Т р е т и й. Легче в честном монастыре напиться пьяным, чем в этом городе найти сегодня кружку пива!
Ч е т в е р т ы й. Зато как нам обрадовались! Ха-ха-ха!
П е р в ы й (к фрау Грунерт). Какое приятное лицо у этой дамы.
(Легионеры хохочут.)
П я т ы й. К чорту шутки! Пива!
Г р у н е р т. Господа… м… м… многоуважаемые революционеры…
П е р в ы й л е г и о н е р. У вас головная боль?
Ч е т в е р т ы й. Опасайтесь, как бы к ней не прибавилась зубная…
(Хохот.)
Г р у н е р т. Не осталось никаких напитков, почтенные…
Т р е т и й л е г и о н е р. Скорее поверю лютеранскому пастору, чем саксонцу!
В т о р о й л е г и о н е р (наступая на Грунерта). Вот что, ты, кофейная гуща! В Вене и Праге не мало винных погребов выкачали мы на улицу без участия наших желудков. Если ты предпочитаешь полить содержимым своего подвала мостовую, то… (наводит карабин) поторопись намотать на свою голову еще одно полотенце!
(Данини, Генарт и Клоц бросаются в стороны, Грунерт — за стойку.)
Ф р. Г р у н е р т. Ах!
(Легионеры смеются. Расставляют столы и стулья, усаживаются.
Грунерт спешит налить пива.
Входит группа солдат саксонской армии. Они держатся тихо, сторонкой. На их лицах — усталость и недовольство.
Позже появляется ночной сторож.)
Генарт, Грунерт, Клоц, фрау Грунерт, Данини, Марихен, венские легионеры, саксонские солдаты, ночной сторож.
С о л д а т ы. Добрый вечер!
Л е г и о н е р ы. Servous! Servous!
П е р в ы й с о л д а т. Пожалуйста, по кружке пива…
В т о р о й л е г и о н е р. Они все еще не отучились просить…
В т о р о й с о л д а т. Мы у себя дома.
П я т ы й л е г и о н е р. Когда влепят в череп пулю, будет все равно где — у себя дома или в гостях у соседей.
Т р е т и й с о л д а т. В наших обычаях предпочитать просьбу требованиям.
Т р е т и й л е г и о н е р. Ха! Вот почему саксонских солдат не видно на баррикадах: их еще туда не попросили!
(Входит ночной сторож. Пьет у стойки водку, потом набивает и раскуривает трубку, присаживается на ступеньках. Оттуда безмолвно и бесстрастно следит за происходящим.)
П е р в ы й с о л д а т. Неправда!
Т р е т и й с о л д а т. Мы исполняем свой долг.
В т о р о й л е г и о н е р. Исполнять долг — значит подчиняться приказам. Вы пользуетесь отсутствием команды и ничего не делаете.
Д а н и н и. А разве русский не командует?
В т о р о й л е г и о н е р. Не будь его — на моем месте сидел бы пруссак.
Г е н а р т. Говорят, что он решил оставить город?
П е р в ы й с о л д а т. Уже трубили сбор к отступленью.
В т о р о й л е г и о н е р. Вы готовы удрать и без сбора!
Ч е т в е р т ы й л е г и о н е р. Вот мы, — мы еще подеремся!
(Легионеры шумно одобряют товарища, смеются, пренебрежительно кивают в сторону саксонских солдат.
Входят возбужденные группы инсургентов-граждан и солдат коммунальной гвардии. Последние — те же обыватели, но лучше вооружены и носят бело-зеленые перевязи на рукавах.
В дальнейшем появляются отдельные повстанцы из ремесленников и рудокопов, подростки, солдаты и гвардейцы.
Кабачок утопает в немолчном гуле. Реплики, которые доходят до слуха зрителя — резкие выкрики особенно возбужденных или озлобленных людей.
Подвал превращается в казарму.)
Генарт, Грунерт, Клоц, фрау Грунерт, Данини, Марихен, венские легионеры, саксонские солдаты, ночной сторож, инсургенты-обыватели, гвардейцы, ремесленники, рудокопы, подростки.
П е р в ы й и н с у р г е н т. Мы присягали конституции, а нас заставляют позорно бежать!
П е р в ы й г в а р д е е ц. Среди нас есть такие, которым дела нет до конституции!
В т о р о й и н с у р г е н т. Кто мог отдать такой бессмысленный приказ?
Т р е т и й л е г и о н е р. Тут измена!
Д а н и н и. Это русский, русский приказал!
(Крики: Ложь, ложь! Позор!)
Ч е т в е р т ы й л е г и о н е р. Кто морочит вам головы? Послушайте!
П е р в ы й л е г и о н е р. Тише, дайте сказать!
(Голоса: Пусть говорит! Дайте сказать венцу! Тише!)
Ч е т в е р т ы й л е г и о н е р. Кому пришла дурацкая мысль бросить позиции, на которых пруссаки сломали себе шею? Какая баба поверит, что это приказал русский? Скорей пруссак увидит свои уши без зеркала, чем затылок этого славного парня!
(Одобрительные возгласы и смех.)
Т р е т и й л е г и о н е р. Все дело в том, что в правительстве сидят трусы!
П е р в ы й с о л д а т. Несчастье в поляках, которые командуют!
Ч е т в е р т ы й л е г и о н е р. Поляки — молодцы!
П е р в ы й г в а р д е е ц. Зачем русский захватил власть? Мы не знаем его! Он нам чужой!
Ч е т в е р т ы й л е г и о н е р. Власть достается храбрым!
(Буйной волной вздымается шум. Его пронизывают отрывистые, несвязные слова: Власть! Русский! Трусы! Власть! Позор, позор!
В разгар шума в дверях появляется Бакунин. Его не замечают. Он — без шляпы, в помятом фраке и галстухе; его шевелюра всклокочена, брови рассечены чертой; он стоит, заложив руки в карманы брюк.)
Генарт, Грунерт, Клоц, фрау Грунерт, Данини, Марихен, легионеры, солдаты, ночной сторож, инсургенты, гвардейцы, ремесленники, рудокопы, подростки, Бакунин.
П е р в ы й и н с у р г е н т. Мы не признаем власти, которая сдается!
Ч е т в е р т ы й л е г и о н е р. Только силой заставят нас покинуть город!
П е р в ы й с о л д а т. У пруссаков больше пушек, чем у нас карабинов. Они погребут нас под развалинами!
М а р и х е н (пронзительно кричит). Русский, русский!
(Почти мгновенно воцаряется тишина.
Толпа расступается, образуя широкое дефиле от ступенек до авансцены.
Ни звука.
Бакунин сходит по ступеням, медленно идет меж шпалер, глядя прямо перед собой, останавливается, как бы в нерешительности.
Толпа смотрит на него и ждет.
В открытой двери показывается Галичек. Узнав Бакунина, он бросается к нему. Следом за Галичком входят студенты-чехи и поляки, декорированные пистолетами, ружьями, саблями.)
Генарт, Грунерт, Клоц, фрау Грунерт, Данини, Марихен, легионеры, солдаты, ночной сторож, инсургенты, гвардейцы, ремесленники, рудокопы, подростки, Бакунин, Галичек, студенты-чехи и поляки.
Б а к у н и н (хватая Галичка за руку и сжимая ее, тихо). Смотри… Смотри… Так гибнут революции…
Г а л и ч е к. К нам идет помощь.
Б а к у н и н. Чем больше народу соберет это восстание, тем страшнее будет его крушение.
Г а л и ч е к. Я только что получил сведения: сюда спешат мадьяры.
Б а к у н и н (насторожившись). Мадьяры?
Г а л и ч е к. Они стояли на границе. Они узнали, что здесь революция.
Б а к у н и н. Кто послал их?
Г а л и ч е к. Они взбунтовались, зарубили своих офицеров и прискакали в Саксонию.
Б а к у н и н. Их много?
Г а л и ч е к. Эскадрон.
Б а к у н и н. Ах, лучше б они ударили по Праге! (Вдруг поворачивается к толпе.) Друзья! я получил важное донесение. Отойдите, дайте нам говорить.
(Толпа все так же безмолвно отступает и стоит сплошной, недвижной стеной. Ожидание написано на всех лицах.)
Б а к у н и н. Что слышно из Богемии?
Г а л и ч е к. Ничего.
Б а к у н и н. Проклятье! Послушай, нет ли у тебя денег?
Г а л и ч е к. Я, может быть… соберу среди друзей…
Б а к у н и н. Непременно, непременно собери! У Рекеля не осталось ни гроша. Без денег нам не поднять Богемии. Слушай. (Обнимает Галичка и страстно шепчет ему.) В Богемии народ вооружен до зубов. Он только ждет сигнала. Но в Праге нет сильных рук. Мы должны захватить все нервы движенья, должны дать ему голову. Отправляйся тотчас к восставшим мадьярам. Передай им восторг саксонского народа и приказ его правительства немедля возвращаться в Богемию, бунтовать мадьярские войска и вместе с ними итти на Прагу. Скажи, что мы разбили пруссаков, что наши силы громадны, что нам не надо помощи. Скажи, что в Праге готовится кровавый поход на Дрезден, что нужно разбить и взять Прагу. О, это будет победное шествие! Спеши, мой друг!
Г а л и ч е к. Как же здесь? Вы решили отступить?
Б а к у н и н. Мы должны продержаться, чего бы это ни стоило! Дай обнять тебя. Слушай, мы должны, мы не можем не победить! (Шепчет.) С одним членом провизорного правительства и тайно от других я заключил договор: Саксония поможет чехам, если они возьмутся за оружие. Ступай и скажи об этом своим братьям.
Г а л и ч е к. Вы — первый гражданин моей прекрасной родины!
Б а к у н и н. Спеши. Постой. (Едва слышно.) Ни слова о договоре полякам. Руками чехов они намереваются достать каштаны своего благополучия из жаркой печки революции. Остерегайся их. (Громко.) До свидания в свободной, счастливой Праге!
(В толпе движение.
В дверях показывается Гейбнер. Он растерян и взволнован.)
Б а к у н и н (бросаясь навстречу Гейбнеру). Вот — сердце и совесть восставших!
(Движение в толпе усиливается.
Студенты, пропустив Гейбнера, выходят следом за Галичком.)
Генарт, Грунерт, Клоц, фрау Грунерт, Данини, Марихен, легионеры, солдаты, ночной сторож, инсургенты, гвардейцы, ремесленники, рудокопы, подростки, Бакунин, Гейбнер.
Г е й б н е р. Опять все разбежались… Оставили меня одного…
Б а к у н и н (к толпе). Дорогие друзья! Знаете ли вы этого человека? (Гул голосов.) Помните ли, как три дня назад дрогнули наши силы, страх надломил нашу волю и она склонилась под тяжестью ударов врагов свободы? Помните ли, как эти враги смяли и уничтожили защитников сильнейшей баррикады, падение которой — начало крестных мук народной независимости? И вот он (показывая на Гейбнера), чьи намерения так же благородны, как намерения самого народа, чье сердце чисто и совесть прозрачна, как кристалл, вооруженный святым сознанием правоты вашего дела, входит на развалины павшей баррикады. (Гул голосов возрастает.) Помните, мы отняли у пруссаков нашу баррикаду. (Сильный шум.)
Г о л о с а. Его имя Гейбнер!.. Русский был с ним!.. Помним!
Б а к у н и н. Знаете ли вы, что с тех пор мы не сдали ни одной позиции, удержали все баррикады?
Г о л о с а. Знаем! Знаем! И не сдадим!
Б а к у н и н. С тех пор со всех сторон идут к нам на помощь. Разве можно забыть ликование, каким мы встретили рудокопов, оставивших в горах своих детей и свою работу? А толпы юношей и стариков, готовых отдать жизнь свою за свободу? Ужель теперь восторжествует королевский произвол?
(Шум нарастает, подобно прибою.
Гейбнер старается что-то сказать Бакунину, но тот не замечает его.)
Г о л о с а. Никогда! Лучше смерть! Долой короля!
Б а к у н и н. Народы сливаются в братскую армию, чтобы положить конец королевскому самовластию!
(Гул голосов, движение, стук и громыхание оружия покрывают собой голос оратора.
Гейбнеру удается силой отвести Бакунина в сторону.)
Г е й б н е р. Что ты делаешь? Не ты ли первый решил отступить в горы?
Б а к у н и н. Еще не настало время.
Г е й б н е р. Возможно ли играть толпою?
Б а к у н и н. Дорогой Гейбнер, я призываю к твоему благоразумию. Ты видишь, сколь сильна в народе жажда битвы. Новые отряды бойцов стекаются в город. Отступить сейчас — значит предать революцию, которую еще можно спасти.
Г е й б н е р. Но уже дан приказ к отступлению!
Б а к у н и н. Желание быть последовательным погубило не мало революций. Каждую минуту взвешивать все изменения и принимать решения, не боясь противоречий. Только так побеждают.
Г е й б н е р. Я доверяю тебе. Если борьба в городе нужна для торжества конституции — я готов бороться до конца…
Б а к у н и н. Нужна. (К толпе.) Солдаты революции! Мы только-что получили донесение, что вся Богемия охвачена огнем восстания. Уже перешли границу конные отряды мадьяров, готовые ударить в тыл королевским войскам. Ужели мы сдадимся?
(Страшное возбуждение охватывает повстанцев.
Гейбнер взбирается на стул.)
Г е й б н е р (успокаивая шум мягким движением руки). Граждане свободной, единой Германии! Родина требует от нас новых жертв. Принесемте их!
(В единодушном порыве толпа бросается к Гейбнеру, подхватывает его на руки и устремляется к выходу.
Слышны призывы к оружию, восторженные крики и часто повторяемое пронзающее шум слово: Русский, русский… Уже на улице шум выливается в песню.
Вдалеке раздается глухое ворчание канонады.
Вслед за толпой уходят Генарт, Клоц и Данини.
Грунерт с женой прячутся в кухне.)
Марихен, ночной сторож, Бакунин, Зихлинский.
(Бакунин опускается на стул.
Когда стихает песня, ночной сторож медленно подходит к Бакунину и останавливается против него в созерцании.
Марихен глядит на Бакунина, притаившись в углу.
Пауза.
Подле самой двери останавливается верховая лошадь. С нее соскакивает и вбегает в пивную Зихлинский.)
З и х л и н с к и й. Вильдштруфская баррикада под огнем артиллерии противника. Солдаты армии и коммунальной гвардии оставили свои позиции.
Б а к у н и н (спокойно). Подлецы.
З и х л и н с к и й. По приказанию коменданта вооруженных сил, войска стягиваются на Почтовую площадь. Комендант вооруж…
Б а к у н и н (вспыхнув). Комендант вооруженных сил — предатель!
З и х л и н с к и й. Приказание провизорного правительства…
Б а к у н и н. Извольте слушать, когда с вами говорят!.. Приказов коменданта не исполнять. Довести до сведения начальников баррикад, что, по распоряжению правительства, защита города продолжается. Пригласить начальников баррикад пожаловать ко мне в ратушу… (Вдруг, усмехнувшись, добро.) Ну, господин лейтенант саксонской армии, полуоборот направо, живо!
З и х л и н с к и й (расплываясь в улыбку). Слушаю-с, господин начальник!
(Поворачивается по-военному и убегает.)
Марихен, ночной сторож, Бакунин.
(Пауза.
Канонада усиливается, но слышна по-прежнему — глухо.)
Н о ч н о й с т о р о ж. Как палят…
Б а к у н и н. Страшно?
С т о р о ж. Кто смерти боится — тому страшно.
Б а к у н и н. А ты не боишься, старик?
С т о р о ж. Как не бояться… да…
Б а к у н и н. Да что ж?
С т о р о ж. Да не больно! (Смеется коротеньким неслышным смехом.)
Б а к у н и н. Вот ты какой. (Разглядывает старика и смеется вместе с ним.)
(Пауза.)
С т о р о ж. А вы меня не узнали, сударь?
Б а к у н и н. Нет, не узнал.
С т о р о ж. Ночью все кошки серы… Мало ли вам сторожей встречалось. А вот вы мне, сударь, памятны: по ночам изволили частенько на Брюллевской террасе прогуливаться. Раз даже в разговор со мной вступили…
Б а к у н и н. Постой, постой… Ты мне на нездоровье жаловался?
С т о р о ж. Точно, сударь, точно.
Б а к у н и н. Ну, как же ты, поправился?
С т о р о ж. Все в точности, как вы изволили говорить, выполнил: сала свиного со скипидаром, так вот, на руку и на грудь, и до-суха, совсем до-суха растер…
Б а к у н и н. А потом закутался?
С т о р о ж. Закутался…
Б а к у н и н. Замечательное средство! Нас так, бывало, старуха-нянька лечила — меня и сестер моих с братьями. Перепростудимся, бывало, в холода — нянька нас всех и растирает. (Мечтательно.) Хорошо у нас было…
(Канонада вдруг замирает.
Наступает полная тишина.
Осторожно входит Грунерт.)
Марихен, ночной сторож, Бакунин, Грунерт.
С т о р о ж. Хорошо? Где же это?
Б а к у н и н. На родине… Усадьба у нас там, в Премухине… Да, Премухино… Дом весь в плюще, колонки белые диким виноградом перевиты, липы кругом… Нянька липовый цвет собирает, тоже — лекарство… Дни плывут медленно, медленно… И тихо всегда…
(Пауза.)
С т о р о ж. Вам, сударь, домой нельзя, видно?
Б а к у н и н (на него точно налетело облако; он бросает хмурый взгляд на сторожа, потом неожиданно обращается к Грунерту). Вы чего дожидаетесь?
Г р у н е р т (угодливо). Осмелюсь обратить благосклонность вашу на весьма важное обстоятельство. Ресторация, которую вы поистине осчастливили пребыванием своей персоны, известна во всей нашей округе и даже во всем государстве отменным гостеприимством, равно как и замечательными древностями и раритетами, собиранием которых отличил себя и мой покойный родитель…
Б а к у н и н (окидывая взором стены). Занятие достойное! Не у всякого хватит терпения собрать столько ветоши.
Г р у н е р т. Известность, которую вы снискали себе…
Б а к у н и н. Короче, сударь…
Г р у н е р т…заставляет меня опасаться, что, пока ресторация служит хотя бы временным местопребыванием вашим, народ не перестанет осаждать ее, подвергая всяческим случайностям столь редкие и древние предметы.
Б а к у н и н (смеясь). Вы думаете, что народ позарится на эту дрянь?
Г р у н е р т. И хотя мое чувство гостеприимства польщено вашим визитом совершенно необычайно, но другое чувство ответственности перед наукой и историей…
Б а к у н и н (хохочет). О, о, будьте покойны, сударь! Никто не посягнет на историю!
Г р у н е р т. Весьма редкое и древнее оружие снято с этих стен вашим другом и унесено неизвестно куда. Другая опасность — это прусские солдаты. Если они ворвутся…
Б а к у н и н. О, с этой стороны вы можете быть совсем покойны: они народ чрезвычайно образованный и воспитаны в классическом духе. Ха-ха! Они, конечно, не подымут руку на вашу историю. (Хохочет.)
(Вбегает Зихлинский.)
Марихен, ночной сторож, Бакунин, Грунерт, Зихлинский.
З и х л и н с к и й (прерывисто и тихо). Вильдштруфская баррикада…
Б а к у н и н (обрывая хохот). Что?
З и х л и н с к и й…взята пруссаками…
Б а к у н и н (выпрямляется, смотрит одно мгновение молча на Зихлинского. Потом говорит сквозь зубы, словно отвечая на свои мысли). Пруссаки воспитаны в классическом духе…
(Неожиданно быстро поворачивается и уходит.
По пятам Бакунина спешит Зихлинский.
Немного погодя, выскочив из своего тайника, убегает следом за ними Марихен.)
Ночной сторож, Грунерт, Вагнер.
(Ночной сторож, стоя, попыхивает трубкой.
Грунерт, сжав руками голову, бросается на стул.
Вагнер неслышно входит, едва передвигая усталые ноги.)
С т о р о ж (Вагнеру). Где это вы, сударь, сюртук-то порвали? Целый клок. (Подходит, рассматривает, щупает.) Сукно… Да. Жалость какая целый клок…
В а г н е р. Клок?
С т о р о ж. Вон дыра, изволите видеть…
В а г н е р. Разорвал, наверно… (Садится, как надломленный.)
С т о р о ж. Я тоже думаю…
(Пауза.
Грунерт искоса разглядывает Вагнера.)
С т о р о ж. Чего мудреного! Гвозди везде торчат, доски, да ящики, да бочки. Мостовые разворочены. Голову сломишь, не то что…
В а г н е р. Отняли у нас Вильдштруф-то, а, старик?
С т о р о ж. Говорили сейчас…
В а г н е р. Как же, старик, этак и все отнимут.
С т о р о ж. Очень просто…
В а г н е р. Растерзают юное тело немецкой свободы. Придут и растерзают. Возможно ли? Старик, ты веришь?
С т о р о ж. Я что, — глаза верят…
В а г н е р. После того, что было…
Г р у н е р т. Что было? Что? Ничего не понимаю! Я с ума сошел, или все вокруг меня помешались? Что произошло? Ну, что произошло с вами, например? Навождение, колдовство! Год назад вы бегали за королевской коляской, как самый преданный слуга монарха. Не вы ли, сударь, до сипоты орали многолетия и здравицы его величеству? О, ужас! Вы, который удостоились благосклонности герцогов и королей, вы, который нюхали из табакерки помазанника! Теперь… теперь вы смешались с омерзительной чернью. О, о, срам и позор!
С т о р о ж. Не слышит…
В а г н е р (как-будто сам с собой). Это утро… Песня соловьиная стлалась под ногами… И мы забыли, что внизу — баррикады, что наша башня под прицелом прусских стрелков и сидели неподвижно, как во сне. Нас разбудила новая песня… Точно разорвала пелену тумана, и солнце обдало своим огнем простор равнины. К городу шла толпа и пела марсельезу. Старик, ты знаешь марсельезу? Песня, которой нет равной… Шли рудокопы. Рудокопы шли за свободой… И вот, придут те, которые взяли Вильдштруф, и растерзают соловья, и небо, и марсельезу. И рудокопы уйдут назад в свои горы без свободы. И все мы, все без свободы… Старик, а?
(Изможденный, облокачивается на стол и застывает.)
С т о р о ж. Очень просто…
(На улице раздаются торопливые шаги и возбужденные голоса.
Входят Данини, Генарт, Клоц и два-три коммунальных гвардейца.)
Ночной сторож, Грунерт, Вагнер, Данини, Генарт, Клоц, солдаты коммунальной гвардии.
Г е н а р т. Я говорю, что он — безумец! Как может здоровому человеку притти в голову такая мысль?
К л о ц. Боже мой, Боже мой! Нет слов!
Г р у н е р т. Что еще?
Г е н а р т. Его надо запереть, как бесноватого!
Д а н и н и. Послушайте, Грунерт. Дело идет о спасении величайших человеческих ценностей…
К л о ц. Гордости мировой истории!
Г р у н е р т. Ох, Господи!
Д а н и н и. Это дьяволово порождение…
Г е н а р т. Этот изверг русский…
Г р у н е р т. Опять он?!
Д а н и н и. Дайте мне сказать. Вы знаете, пруссаки сбили, наконец, эту банду с одной баррикады…
Г е н а р т. С двух, с двух!
Д а н и н и. Погодите. Пруссаки подвезли свои пушки. Решили покончить (косясь на Вагнера), да, покончить со всеми этими…
Г е н а р т…русскими наемниками…
Г р у н е р т. Да что же, наконец, случилось?
Д а н и н и. То, что коноводы изменнической шайки поняли, что пришел час расплаты, и струсили.
Г е н а р т. А трусость — та же подлость.
Д а н и н и. Подлей же всех, как, впрочем, и следовало ожидать, оказался русский. Подумайте! Он уговаривает правительство вынести из Цвингера замечательные картины и поставить их на баррикады!
К л о ц. Мурильо, Рафаэля, Боже мой!
Г е н а р т. Я же говорю, что он бесноватый!
Д а н и н и. Пруссаки, изволите ли видеть, не решатся стрелять по памятниками искусства! Они получили воспитание в классических лицеях! Да, как он смеет распоряжаться королевским достоянием?
Г р у н е р т (разводя руками). Подите вот, как смеет… (Взвизгивает.) А как он смеет предавать расхищению вот это собрание редкостей, которые еще мой покойный родитель…
П е р в ы й г в а р д е е ц. Русский — чужой здесь. Он разрушит весь город.
(Входят профессор Ионшер в сопровождении второго инсургента.)
Ночной сторож, Грунерт, Вагнер, Данини, Генарт, Клоц, коммунальные гвардейцы, профессор Ионшер, второй инсургент.
Д а н и н и. Он сжег театр. Он велит поджигать дома. Пожар едва не уничтожил оружейную палату.
В т о р о й и н с у р г е н т (медленно подойдя, покойно). Ну, а если бы уничтожил? Кому нужны ваши дворянские чучела?
(Все испуганно оглядываются, но тотчас замечают профессора.)
Д а н и н и. Господин профессор! Вы — здесь?
К л о ц. Доктор! Вы решились выйти?
И о н ш е р. Вот этот… добрый человек любезно согласился проводить меня сюда. (Тихо Клоцу.) Содрал с меня за это полталера, скотина.
К л о ц. Но что вас побудило оставить свою крепость, доктор?
И о н ш е р. Видите ли, господа, исключительный случай. Мой шурин, архитектор Цум Бруннен…
В с е. Знаем, знаем… Как же!
И о н ш е р. Да, так вот. У моего шурина, архитектора Цум Бруннен, завтра день рождения. Я и жена решили сделать ему подарок. Купить сейчас ничего нельзя, все лавки на запоре, да и на улице не безопасно. Так вот. Я и жена решили тогда подарить моему шурину кофейную чашку из настоящего мейсенского фарфора. Только, господа, до завтра это — между нами, пожалуйста…
В с е. Ну, конечно! Понятно!
И о н ш е р. Это — замечательная чашка: когда была наша серебряная свадьба, я и жена ездили в Мейсен и там купили эту чашку. Но дело в том, что еще недавно моя жена, перетирая фарфор, нечаянно отколола у этой чашки ручку. Оттого чашка не стала, конечно, хуже. Вы ее, наверно, видели у меня, господин Клоц? Красивейший, благородный мейсен!
Д а н и н и. Можно отлично склеить.
И о н ш е р. Совершенно верно. Вот, именно, по этой причине я и решил сходить к нашему почтенному ресторатору и узнать, как делается тот замечательный клей, которым вы, господин Грунерт, склеиваете ваши старинные вещи. Будьте добры, уважаемый, я запишу…
Г р у н е р т. Нашли время чашки склеивать!
Д а н и н и. В самом деле, господин профессор. Вы слышали про мадонну?
И о н ш е р. Про какую мадонну?
Д а н и н и. Ах, так вы ничего не знаете!
(Входят Бакунин и Геймбергер.)
Ночной сторож, Грунерт, Вагнер, Данини, Генарт, Клоц, коммунальные гвардейцы, проф. Ионшер, второй инсургент, Бакунин, Геймбергер.
(Бакунин идет, прижав к себе вздрагивающего Геймбергера и заботливо поглядывая на него.
В момент их появления группа бюргеров окаменевает в своих позах.
Бакунин подходит к Вагнеру, кладет ему руку на голову, но тот не слышит его.)
Б а к у н и н. Ты уснул, музыкант?
В а г н е р (вскакивает, озирается, потом вдруг узнает Бакунина и бросается к нему, как ребенок). Это ты, Михаил? Ты?
Б а к у н и н. Я, я… Ну, что, что?.. Ах, ты!..
(Где-то вблизи ухает пушечный выстрел.
Геймбергер вздрагивает.)
Б а к у н и н. И ты, музыкант?
(Усаживает Вагнера с Геймбергером, обнимает их и нежно гладит большими, тяжелыми руками.
Выстрел вдохнул душу в окаменелую группу. Сначала Данини и Генарт, потом Клоц, Грунерт, гвардейцы испуганно шныряют за дверь.
Точно поняв, в какой опасности он находится, профессор Ионшер хватает и тянет за рукав второго инсургента.)
В т о р о й и н с у р г е н т. Как же с чашкой-то, профессор? Ха-ха!
(Вслед за профессором и инсургентом не спеша уходит ночной сторож.)
Вагнер, Бакунин, Геймбергер.
В а г н е р. Мы разбиты? Михаил, да?
Б а к у н и н. Нет.
В а г н е р. Мне стало страшно, Михаил. У нас отняли две баррикады. Это ничего, правда, ничего? Восстанье…
Б а к у н и н. Оно будет раздавлено.
В а г н е р. Боже, я ничего не пойму!
Б а к у н и н. Демократы будут разбиты. Я ни минуты не верил в их победу. Они бессильны против всякого врага, потому что думают, что победить легко. Они — дети.
В а г н е р. Давно ли ты был с ними?
Б а к у н и н. Они подняли меч над головой моих противников. Я должен быть в их рядах. Но они смешны, как оловянные солдатики.
Г е й м б е р г е р. У оловянных солдатиков сердца полны крови! Они проливают ее. Зачем? За что? По капризу тех, кто заставляет их служить делу, в которое не верят сами!
Б а к у н и н. Молчи, скрипач, у тебя дрожат руки.
Г е й м б е р г е р. Почему умирают одни оловянные солдатики? Я хочу тоже, хочу! Чем я хуже их? Если убивают их, почему не убивают меня? Я такой же, как все они! (Хочет вырваться из об'ятий Бакунина, вздрагивает от неожиданно-громкого выстрела и вскрикивает исступленно). Пусти! Я не хочу сидеть тут! Пусти! Это — насилие!
Б а к у н и н (давая пинка Геймбергеру). Сидел бы дома, музыкант!
В а г н е р. Ты сказал, что восстанье разбито?
Б а к у н и н. Оно будет разбито.
В а г н е р (кладет свои руки на плечи Бакунина, смотрит долго в его глаза, потом тихо говорит). На что ты надеешься, скажи? Я чувствую твое дыхание — оно ровно и сильно, как всегда. Ужас не охватывает тебя при мысли о крушении свободы, за которую ты бился. Она не дорога тебе, как дорога народу?
Б а к у н и н. Если народ увидит ее попранной, она станет ему еще дороже.
В а г н е р (испуганно). Михаил. Ты… ты губишь ее нарочно?
Б а к у н и н (встрепенувшись, глядит на Вагнера пристально и пытливо). Я утверждаю ее.
В а г н е р. Через попрание?
Б а к у н и н. Оставь бредни, философ…
Г е й м б е р г е р. Это наверное так, я знаю! Помнишь, ты говорил, что красоту не замечают только потому, что она не разрушена. А стоит превратить ее в руины, как все догадаются, что было красиво. Так и со свободой. Я знаю, ты не пускаешь меня туда, потому что обрек восстанье на смерть!
Б а к у н и н. У вас обоих сумбур в головах. Это пройдет, это от страха… Ха-ха!
В а г н е р. Я вижу в твоих глазах огонь надежды. На что, Михаил, скажи?
Б а к у н и н. О, конечно не на мещанскую революцию газетчиков и пасторов, мечтающих о карьере в парламенте! Ах, бедные, милые друзья мои! Вы хотите знать, что руководит мной, когда я подставляю свой лоб под пули, не веря в ваш парламент, не уважая, ненавидя его! Как я его ненавижу! Как ненавижу филистеров, посадивших во временное правительство трусов из демократов и предателей из монархистов!.. И все-таки я иду с ними, с трусами и предателями. Да, иду! В них верит народ, как в защитников своей свободы. И разве мы, друзья, в праве отказать народу в поддержке? Там, где идет бой с угнетеньем, там наше место. Да, во мне никогда не угасал огонь надежды, а теперь он жжет мне сердце своим пламенем. Друзья, одних филистеров может страшить пораженье. Я слышу глухие шаги поднявшегося народа по лесам, горам и селам. Я вижу, как он идет отовсюду, чтобы огнем, дрекольем, косами завоевать себе волю, за которую будто бы дрались мещане. Он завоюет себе свою волю, и она будет горем для тех, кто сейчас больше всего плачет о свободе, будет настоящей, совершенной, народной волей. Я жду действительной, всенародной революции. Она уже идет. Вот почему я готов и буду драться в этом городе до последнего издыханья. Вот почему я спокоен, друзья. (Подымается, протягивает руки Вагнеру и Геймбергеру и те дружно хватают их, пожимая.)
В а г н е р. Революция всенародная… Откуда ждешь ты ее, Михаил?
Б а к у н и н. Оттуда, где любовь единоборствует в силе с ненавистью. Из Богемии.
(Вбегает студент-чех.)
Вагнер, Бакунин, Геймбергер, студент-чех.
С т у д е н т. Наш отряд… захватили пруссаки…
Б а к у н и н. Где… Где Галичек?
(Студент переминается с ноги на ногу.
Бакунин медленно подходит к нему, преодолевает волнение, отводит юношу в сторону.)
Б а к у н и н (тихо). Галичек попал в плен? Что же вы молчите? Отвечайте… Он… убит? (Пауза.) А другие?
С т у д е н т. В плену…
Б а к у н и н (вдруг жарко). Вы видели, как он умер? Видели? Он ничего не сказал?
С т у д е н т. Нет.
Б а к у н и н. Такая смерть… проклятье!.. У вас есть еще друзья?
С т у д е н т. Я… лучше один. Я знаю, что делать.
Б а к у н и н. Надо спешить. Спасенье в Праге! (Вкрадчиво.) Послушайте, как ваше имя?
С т у д е н т. Ян.
Б а к у н и н. Хотите, Ян, быть моим другом? Вместо славного Галичка?
С т у д е н т. Хочу. Я знаю вас.
Б а к у н и н. Тогда скорей!
(Обнимает студента.
Тот направляется к выходу, но, не дойдя до двери, поворачивается и протягивает Бакунину руки.)
С т у д е н т. Прощайте… Может быть…
Б а к у н и н (нежно целует студента). Увидимся, Ян, увидимся! Торопитесь…
(Студент в дверях сталкивается с Зихлинским.)
Вагнер, Бакунин, Геймбергер, Зихлинский.
Б а к у н и н. А, капитан, что нового?
З и х л и н с к и й. Только лейтенант…
Б а к у н и н. С тех пор, как вы служите народу, производство не зависит больше от короля… Что у вас?
З и х л и н с к и й. Противник прекратил атаки на позиции…
Б а к у н и н. Дальше.
З и х л и н с к и й. Он пробивает стены домов, переходит из одного здания в другое и мы не знаем, откуда ждать удара. Таким способом неприятель может достигнуть самой ратуши.
В а г н е р. Ратуши.
Б а к у н и н. И найти на ее месте одни щепки. О, чтобы взорвать себя на воздух, у меня хватит пороху! Дальше.
З и х л и н с к и й. Жду приказаний.
Б а к у н и н. Рихард, ступай в ратушу. Наверно, снова Гейбнер остался в одиночестве. Ожидай меня. Возьми с собой скрипача.
(Вагнер уводит Геймбергера.)
Бакунин, Зихлинский.
Б а к у н и н (начинает ходить из угла в угол, все ускоряя шаги, наклонив голову, не замечая лейтенанта. Неожиданно останавливается, точно от страшной физической боли, из его груди вырывается почти стон). Прага! (Опять принимается бегать. Потом садится, теребит свою гриву, вдруг бьет кулаком по столу и кричит неистово.) Мальчишки! Молокососы! Болтают в своих клубах, ротозеи! (Вновь бросается ходить взад и вперед, но как-будто вспомнив, что не один, глядит на Зихлинского, овладевает собой, говорит спокойно и коротко.) Зихлинский, мы должны покинуть город.
З и х л и н с к и й. Под командой…
Б а к у н и н. Вашей. (Продолжая ходить.) План!
(Зихлинский достает из-за обшлага план города, раскладывает его на столе. Бакунин наклоняется над картой.)
З и х л и н с к и й. Когда?
Б а к у н и н. На рассвете. Теперь же.
З и х л и н с к и й (неуверенно). Бегство?..
Б а к у н и н (кричит). Отступление! Военный маневр! (Изучает план.) Только этот путь в нашем распоряжении. Смотрите, откуда можно атаковать колонны, движущиеся вот здесь?
З и х л и н с к и й. С юго-востока.
Б а к у н и н. Это — Максимильянова аллея. Сейчас же отправить туда отряды, приказать свалить все деревья для прикрытия. (Отрывается от плана, начинает снова ходить.) Порох, амуницию забрать без остатка. Своих раненых — если найдутся повозки. Орудия прежде всего. Всем, кто проявит хладнокровие и мужество — офицерское звание. (Перестает ходить и мгновение смотрит на лейтенанта испытующим взглядом, затем бросает с жестокой гримасой). Пойдемте, мой приказ будет подтвержден правительством.
(Уходят.
Пауза.
За дверью слышны сдавленные голоса.)
1 — й г о л о с. Тяжелый…
2 — й г о л о с. Там открыта дверь… вон там, внизу.
3 — й г о л о с. Пойдемте туда.
4 — й г о л о с. Держите выше голову…
Легионер, два студента, подросток, раненый.
(Студенты и подросток вносят на руках раненого.)
Л е г и о н е р. Сюда. Вот здесь. Кладите его на пол, так лучше.
С т у д е н т. Тише, тише!
П о д р о с т о к. Он чуть дышит…
С т у д е н т. Выше голову.
(Кладут раненого вдоль стойки.)
Л е г и о н е р. Тут никого нет. А впрочем…
С т у д е н т. Я положу ему под голову плащ.
Л е г и о н е р. Возьми его лучше себе, добряк, он может очень пригодиться. Да захвати карабин…
С т у д е н т (пробует высвободить из рук раненого оружие). Я не могу разжать его рук… Они как лед…
Л е г и о н е р. Несчастный, не хочет расстаться с оружием. Что ж, пусть! Если попадет в рай — сможет пострелять по кардиналам и папам. Пойдем.
П о д р о с т о к. А как же он?
Л е г и о н е р. Докончит свое дело без нас…
(Последним направляется к выходу подросток. Оборачивается в дверях, смотрит на раненого с боязнью и состраданием.)
Л е г и о н е р (кричит издалека). Эй, ты, малец! Думаешь помочь ему умирать?..
(Подросток срывается с места и убегает.)
Раненый, Грунерт, Марихен, Бакунин.
(Постепенно начинает светать и за широко растворенной дверью вылепляются остроконечные дома, портал кирки, приплюснутый, широкобокий фонтан-барокко.
Тихо.
С опаской, как-будто не к себе домой, входит Грунерт. Его взгляд падает на вытянувшееся неподвижное тело раненого и, пораженный, он отвердевает у входа.
Марихен появляется растерянная, как всегда — юркая, неслышная, и прячется за стойку, в свой тайник.
Бакунин медленно показывается в дверях, грузно спускается в пивную, садится там, где перед тем изучал план города, закрывает глаза.)
Г р у н е р т (заметив Бакунина, приближается к нему, чуть слышно верещит). Осмелюсь напомнить, сударь… Если позволите, не только имущество, самое жизнь напрасно подвергаю опасности… На улице пальцами показывают: вон, кто приютил наших губителей. Это я-то! Ох, Господи!.. Приютил!.. Да я поступлюсь чем угодно, только бы оставили дом мой в покое… Говорят: у русского два штаба — один в ратуше, другой у Грунерта… Штаб устроили, а теперь, вон, мертвецкую. (Начинает хныкать.) Сударь, а сударь!.. Молю вас, оставьте вы мое заведение, ну, что оно вам? Слезно молю вас, сударь, во имя гуманности! Слезно!
Б а к у н и н (вдруг открывает остекляневшие глаза и, точно никому не отвечая, произносит). Филистерские слезы — нектар для богов. (Опять утомленные опускает веки, откидывает назад голову.)
(Грунерт сохраняет еще момент просительную позу, потом машет безнадежно рукой и удаляется в кухню.
Марихен выползает из тайника, подкрадывается к Бакунину, заглядывает ему в лицо.)
Раненый, Бакунин, Марихен.
М а р и х е н (шепотом). Уснул… совсем спит… Такой большой…
Б а к у н и н (очнувшись). Ты что, девочка?
М а р и х е н. Я ничего… я совсем ничего…
Б а к у н и н. Не бойся.
М а р и х е н. Я только так… я не боюсь…
Б а к у н и н. Ишь, какая у тебя косичка, славно!
М а р и х е н (смеется обрадованно, но вдруг становится серьезной). Хотела я… попросить…
Б а к у н и н. Ну-ну, попроси.
М а р и х е н (решившись). Когда вы будете королем, подарите мне такое платье, в каком ходят фрейлины. (Очень жарко.) Мне только одно, и такое, которое надевают не самые важные… Такое, какое…
Б а к у н и н (кладет руку на голову девочки, улыбается ожившими ласковыми глазами). Когда я буду королем, о, тогда я одену тебя в шелковый кринолин, подарю тебе золотой корсет, дам тебе прекрасный пояс из алмазов, и ожерелье из жемчугов, и большой-большой веер из настоящих страусовых перьев. И потом я посажу тебя в карету и повезу туда, где живут одни дети, такие, как ты сейчас — бедные и несчастные, и ты будешь их всех одевать и катать в своей карете… А потом, потом…
Раненый, Бакунин, Марихен, Гейбнер.
Г е й б н е р (показываясь в дверях). Нам подана коляска…
Б а к у н и н. Это ты?.. Уже?
Г е й б н е р. Да.
Б а к у н и н (растерянно). Да, да. Ну, прощай, девочка…
Г е й б н е р (удерживая Бакунина за рукав и колеблясь). Погоди… Дорогой Бакунин…
Б а к у н и н. Бакунин, милый мой.
Г е й б н е р. Да, да, Бакунин. Скажи мне… перед тем, как совершать новые, быть может последние шаги. Здесь все уверены, что ты задумал установить у нас красную республику. Правда это?..
Б а к у н и н. Ты сомневаешься во мне? Не веришь нашей дружбе?
Г е й б н е р. Верю. Но я хочу услышать от тебя самого.
Б а к у н и н. Мои стремления не совпадают с вашей революцией. А это восстание… это восстание просто глупо! Но, друг мой, оно все-таки революция, кусочек, крошечка революции, и стоять от него поодаль, наблюдать за ним я не мог. Я должен бы броситься в водоворот вашей революции, потому что куклы дрались против притеснения, а я… я восстаю против притеснения всегда и всюду. Когда я стоял рядом с тобой на баррикаде, я не думал о том, чего добивается твоя партия. Признаться, у меня не было времени познакомиться с вашими партиями… Ты сумел подчинить меня — да, да, подчинить — своим возвышенным сердцем, и помогать тебе стало для меня священным долгом.
Г е й б н е р. Ты действуешь не всегда согласно со мной. Народ недоволен тобой, потому что пострадал от огня…
Б а к у н и н. Ни одна доска не загорелась по моей воле. Но скажи, Гейбнер, скажи, как друг! Если бы спасение всего дела зависело от пожаров, разве ты не приказал бы спалить весь город?.. Молчишь? Люди и для тебя дороже щепок. (Обнимает Гейбнера.)
Г е й б н е р. Погоди… Последний раз. Мы принесли так много, так страшно много жертв. Эта кровь… Ты видишь, что борьба бессмысленна, что нет, не может быть надежды на успех. Так будем честны, будем честны, Бакунин!
Б а к у н и н. Что ты хочешь?
Г е й б н е р (почти умоляя). Распустим отряды. Скажем прямо — мы проиграли, мы разбиты, мы…
Б а к у н и н. Опомнись! Гейбнер, ты ли это? Кто призывал народ к восстанию? Кто первый потребовал от него жертв? И вот теперь, когда их принесено так много, сказать, что они были ненужны. Сказать, что наши надежды и надежды всего народа — пустой мираж. Жестокое преступление перед народом, перед революцией! Пойми, дорогой, благородный друг, мы были виной стольких смертей. Единственно, чем мы можем снять с себя эту вину — нашей смертью. (Раненый издает тяжелый стон, приподымается на локте, смотрит на Бакунина, который горячо продолжает.) Отдать свою жизнь. Не погубить дела… Пойдем и умрем — этого хочет революция! После нашей смерти легче достанется победа, наши смерти призовут новые силы к защите народного дела.
Г е й б н е р. Пойдем!
Б а к у н и н. Пойдем!
Р а н е н ы й (сквозь стон). Бежите? Спасаетесь?..
Б а к у н и н. Нет, брат мой! Мы не бежим, а отступаем. И не ради своего спасения, а ради спасения свободы. Дай твое ружье. Прощай, брат!
(Перекидывает через плечо карабин и выбегает, обняв Гейбнера.)
Раненый, Марихен.
(Марихен бросается к дверям, смотрит долго вслед ушедшим…
Стало совсем светло.
Тихо.
Вдруг доносится одинокий выстрел. Точно от него, раненый стонет.
Марихен оглядывается, подбегает к раненому, стоит растерянная, не зная, чем помочь.
Потом опускается перед неподвижным раненым на колени, всхлипывает, тихо плачет.)
Петербург, 1920–1921 гг.