Богатая пивная в полуподвале. На стенах оружие, картины, чучела птиц. Тяжелые своды потолка расписаны краской, потемневшей от времени и дыму. Широкие мозаичные окна. Заставленная посудой стойка; дубовая мебель. Похоже на кунсткамеру: всего много и все старое, пожелтевшее. Одна дверь ведет на улицу, другая — в кухню.
ВЕЧЕР.
(Пустая страница)
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, посетители.
(Грунерт, сидя подле стойки, считает деньги.
Посетители в дальнем углу пивной играют в карты.
Пауза, прерываемая возгласами игроков.)
Г р у н е р т. Лотта, опять вы мне не додали!
Л о т т а. Посчитайте сначала!
Г р у н е р т. Времена! Каждый норовит огрызнуться. Скоро, пожалуй, и Марихен нельзя будет слова сказать. Ох, Господи! (Кричит.) Хозяин я, или нет?
Л о т т а (кельнершам). Юродивый, а злобы в нем, как в гадюке…
Г р у н е р т. Чего считать — сразу видно, что не хватает…
(Входит Марихен.)
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, посетители, Марихен.
(Марихен несет охапку ложек, вилок и ножей. С шумом бросает их в корзину.)
Г р у н е р т (привскочив). Опять? Сколько раз тебе говорилось, как надо обращаться с ножами! Хоть кол на голове теши этой чешской бестолочи — ничего не поможет.
М а р и х е н. Да что вы все чешская да чешская! Нашли бы себе немку, да и лаялись.
Г р у н е р т. Вот, пожалуйте, что я говорил? Даже этой грязнухе нельзя слова сказать…
П о с е т и т е л и (шумно подымаясь и бросая на стол карты). Эй, там!
(Марихен уходит.)
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, посетители.
Г р у н е р т. Ох, Господи!
П о с е т и т е л и (рассчитываются с Лоттой, хохочут).
П е р в ы й. Голову бы дал на отсечение, что король вышел!
В т о р о й. А он тебя и подсидел…
Т р е т и й. Короли всегда подсиживают.
П е р в ы й. Положим, иногда и выручают.
Т р е т и й. Разве что в картах…
В т о р о й. Не только; на свете семь приятных королей: четыре — в картах, два — в шахматах и один — в кеглях…
(Смеются.)
Г р у н е р т. Послушал бы его величество своих верноподданных…
(Посетители с громким смехом направляются к выходу. В самых дверях они сталкиваются с Клоцом и проф. Ионшером.)
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, Клоц, проф. Ионшер.
(Клоц и профессор с холодным достоинством уступают дорогу посетителям, потом медленно спускаются по ступенькам и садятся за передний маленький стол.)
Г р у н е р т. Здравствуйте, господин профессор, имею честь… Здравствуйте, господин Клоц.
П р о ф е с с о р. Здравствуйте, милейший. Давно ли вашу почтенную ресторацию стала посещать такая публика? (К Клоцу.) Неприятная развязность у этих господ…
Г р у н е р т. Совершенно верно, господин профессор. Прямо-таки плебеи, с вашего позволения. И такие разговоры, такие разговоры, если позволите, господин профессор.
П р о ф е с с о р. Какие разговоры?
Г р у н е р т. Вот хоть бы сейчас: если и есть, говорят, на свете приятные короли, так это только в кеглях.
П р о ф е с с о р. Почему в кеглях?
Г р у н е р т. Ума не приложу, господин профессор. Может, потому, что в кеглях короля всегда (присвистнув) сшибить можно.
П р о ф е с с о р. По-моему… по-моему это просто глупо.
Г р у н е р т. Совершенно верно, господин профессор, очень глупо.
К л о ц. Мне пива. А вы что, доктор?
П р о ф е с с о р. Я выпью кофе. Только не крепкий. Вы знаете, у меня почки не совсем в порядке.
Г р у н е р т. О, тогда, конечно, пива нельзя.
П р о ф е с с о р. Ну, если немного…
Г р у н е р т. Совершенно верно, господин профессор, если немного… Шахматы?
К л о ц. Непременно. Я хочу реванша, доктор.
П р о ф е с с о р. Вы его получите.
(Пауза.
Лотта приносит напитки и шахматы.
Клоц и профессор расставляют фигуры.)
П р о ф е с с о р. Так вы изволите говорить, уважаемый, что спрос на философские сочинения продолжает падать?
К л о ц. Его совсем нет, доктор.
П р о ф е с с о р. Но позвольте, что же тогда читать! Нельзя же жить одними историйками всяких выскочек. Ведь философия — не только мать науки, но и…
К л о ц. Извините, доктор. В выборе лектюры читателем всегда руководит единственное побуждение: не отстать от духа времени.
П р о ф е с с о р. Тем более. Сейчас, когда народы столь жестоко платятся за свои ошибки, которые явились следствием невежества, особенно необходимо изучение законов мышления, дабы впредь можно было избежать катастрофических недоразумений.
К л о ц. На деле другое. Сегодня утром, приходит ко мне в лавку покупатель. Должен вам сказать, — богатырь, точно с гравюры, изображающей ветхозаветные деяния. Спрашивает что-нибудь новое. Показываю ему, между прочим, и ваше руководство к изучению философии. Так не поверите, усмехнулся этот человек так, что мне даже не по-себе стало, а после такой усмешки произносит с сожалением: все философия, да философия, нет ли у вас руководства к изучению бар-ри-кадо-софии.
П р о ф е с с о р. Это что же такое?
К л о ц. Умы волнуются, умы ищут выхода. Нужна какая-то новая мудрость.
П р о ф е с с о р (язвительно). Бар-ри-ка-до-софия?
К л о ц. Может быть… Ваш ход.
П р о ф е с с о р. А я так уверен, что этот ваш ветхозаветный богатырь был просто чех. Какой-нибудь разбойник из академического легиона. На месте правительства, я бы давным давно вышвырнул из Саксонии всех этих оборванцев. Впрочем, что можно ждать от нынешнего правительства!
К л о ц. Истинно либеральное государство обязано давать приют всем политическим беглецам. Наше правительство поступает правильно.
П р о ф е с с о р. Наше правительство, — собственно не наше, а ваше правительство, — потеряло голову, если она у него имелась. Подумать только! В Вене казнят от'явленного государственного преступника, а наше правительство возглавляет демонстрацию протеста. Всенародно, на улице расписывается в единомыслии с разбойником!
(Грунерт тихо подходит к столу.)
К л о ц. Доктор, Роберт Блюм заблуждался, но Роберт Блюм был народным депутатом, а не разбойником.
П р о ф е с с о р. Роберт Блюм был злейший враг немецкого народа. И мне положительно жаль, что не нашлось палача, чтобы его повесить. На таких предателей немецкого дела жалко пороху и свинца.
К л о ц. Доктор, вы горячитесь. Гуманность прежде всего.
П р о ф е с с о р. Гуманность в руках коноводов безумной оппозиции страшное орудие. (Шепчет.) Король это давно понял: дни теперешнего правительства сочтены.
К л о ц. Чего же вы опасаетесь сказать это громко? Грунерт — такой же честный немец, как и мы. Господин Грунерт! Доктор говорит, что положение нашего правительства непрочно.
Г р у н е р т. Своего мнения, если позволите, у меня нет. Но говорят, говорят… Называют даже одно лицо…
П р о ф е с с о р. Кого, кого?
Г р у н е р т. Графа Бейста…
П р о ф е с с о р. О, этот сумеет расправиться со всей чешско-польской камарильей.
К л о ц. Но это будет крушение всех немецких идеалов!
П р о ф е с с о р. Это будет их спасение.
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, Клоц, проф. Ионшер, посетители.
(Входят две дамы в сопровождении мужчин. Разодеты по-праздничному.)
П е р в а я д а м а. Боже, как это было прекрасно! Какие звуки! Как на волнах!
В т о р а я. А должно быть трудно господину Вагнеру: такая уйма музыкантов. Он даже вспотел.
П е р в а я. Но какая музыкальная ученость у этих капельмейстеров. Подумайте, ведь они умеют играть на всех инструментах!
В т о р а я. Неужели на всех?
П е р в а я. Ну, да. Как же иначе управлять оркестром?
В т о р а я. И на контрабасе?
(Проходят к дальнему столу.)
Г р у н е р т. Изволили быть на концерте?
П е р в а я. Да, мы только что с симфонии…
Г р у н е р т. Кончилось?
П е р в а я. Увы, так жаль!
К л о ц. Гардэ.
П р о ф е с с о р. Не страшно…
К л о ц. Шах.
П р о ф е с с о р. Это другое дело, гм-м…
(Входят Данини, Генарт и др. актеры.)
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, Клоц, проф. Ионшер, посетители, Данини, Генарт и др. актеры. Немного спустя — новые посетители и — из кухни — фрау Грунерт.
Д а н и н и (к Генарту). Нет, зачем он отнял у меня роль? Я человек маленький, больной, моя песенка спета. Но свое дело я исполняю честно. И потом, разве я не такой же актер королевской оперы, как все другие? Я инвалид, но оскорблять себя безнаказанно не позволю. Не позволю!
Г е н а р т. Пора бы тебе позабыть всю эту историю, Данини.
Д а н и н и. Позабыть? Да знаешь ли ты, что не так давно, королевскому капельмейстеру, Рихарду Вагнеру, нечего было на зуб положить, и второй актер Данини делился с ним на репетициях последним ломтем хлеба?
П е р в ы й а к т е р. Пропоем бывало ансамбль, и все в карман за кошельками: маэстро на пропитание. Он так привык к этому, что всегда, бывало, шляпу свою вверх дном на фортепиано кладет. А потом смотришь — королевский капельмейстер бежит в лавочку за селедкой. Ха-ха!
В т о р о й. Ну, с той поры много воды утекло. До Вагнера теперь не дотянешься: знаменитость!
Д а н и н и. Зазнался!
(Постепенно пивная оживает. Группы новых посетителей занимают все столы, кроме двух передних. Все оживлены.
Грунерт низко раскланивается.
Лотта и др. кельнерши снуют взад и вперед с кружками пива и закусками.
Выплывает громадная, толстая фрау Грунерт и становится за стойку разливать пиво.
Сдержанный шум…)
Г е н а р т. Чему здесь удивляться? Театральная слава и черная неблагодарность — родные братья… Ваше здоровье. (Пьет.) Меня удивляет другое. Закадычного друга маэстро — господина Рекеля — выкинули из театра за пропаганду, что вполне справедливо: королевское учреждение не может терпеть в своих стенах государственного изменника. Однако, в то же время, в том же королевском учреждении, другой государственный изменник продолжает занимать почтеннейший пост.
Д а н и н и. То-есть как? Кто же это?
Г е н а р т. Милейший, да наш маэстро, сам Рихард Вагнер!
В с е. Да неужели, что ты? Не может быть! Откуда ты взял?
Г е н а р т. У меня, собственно, данных нет, то-есть фактов, я хочу сказать. Но кому же неизвестно, что маэстро панибратствует с Рекелем и заведомыми республиканцами, всякими чехами и поляками?
П е р в ы й а к т е р. Это ничего.
Д а н и н и. Республика ничего, по-твоему? Но кто за республику, тот против короля. По-твоему, можно без короля?
В т о р о й а к т е р. Что же будет, в таком случае, с королевским театром?
П е р в ы й. Республика сама собой, но король, конечно, должен остаться.
Г е н а р т. Э-ге, коллега, да ты, я вижу, сам-то якобинец!
П е р в ы й. Нет… видишь ли, так говорил маэстро в Отечественном союзе…
Г е н а р т. Отечественный союз — вредное общество.
В т о р о й. А какое по-твоему полезное?
Г е н а р т (торжественно). Союз немецкий.
П р о ф е с с о р И о н ш е р (отрываясь от шахматной доски, демонстративно громко). Совершенно правы, сударь. Единственно достойное общество в королевстве Саксонском и других германских землях, это — Немецкий союз.
К л о ц. Шах королю.
Г о л о с и з п о с е т и т е л е й. Немецкий союз получает деньги от старого правительства! (Шум. Голоса: верно, верно, позор! Ложь! Правда! Клевета!)
П р о ф е с с о р (приподымаясь). Гражданина, бросившего грязную клевету на Немецкий союз, прошу повторить свои слова!
(Мгновенная тишина.)
Г о л о с и з п о с е т и т е л е й. Немецкий союз получает деньги от старого правительства!
(Взрыв смеха.
Шум.)
К л о ц (усаживая профессора). Доктор, оставьте. Ваш король под ударом.
Г р у н е р т. Ох, Господи! Народ, что порох: брось искорку, так и вспыхнет. Лотта, пива господам актерам!
(Входят Вагнер и музыканты с инструментами в футлярах.)
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, Клоц, пр. Ионшер, посетители, Данини, Генарт и др. актеры, фрау Грунерт, Вагнер, музыканты.
Г р у н е р т. Честь имею, господин капельмейстер. Прошу покорно, честь и место. Лотта!
П е р в ы й м у з ы к а н т (показывая на передний большой стол). Вот здесь, маэстро.
(Становится тихо.
Вагнер, раскланиваясь, проходит к столу.
Кругом перешептываются, многие привстают, чтобы лучше рассмотреть капельмейстера.
Музыканты здороваются с актерами.)
Д а н и н и. В нашу сторону даже не поклонился…
В т о р о й м у з ы к а н т (к актерам). Были на концерте?
Г е н а р т. Ну, как же, конечно. (Подходя к Вагнеру.) Маэстро! По праву старшинства позволю себе передать от имени актеров, наслаждавшихся сегодня вашим искусством, искреннее удивление и восторг.
В а г н е р (устало). Не правда ли, дирижируя чужими произведениями, я имею больший успех, чем в своих операх?
Г е н а р т. Помилосердствуйте, обожаемый маэстро! Ваши оперы прекрасны! Мы счастливы работать под вашим начальством.
В а г н е р. Начальством?
Г е н а р т. Вашим талантливым музыкальным руководством. (Отходит).
В а г н е р. Льстят…
П е р в ы й м у з ы к а н т. Поверьте, дорогой маэстро, поверьте — не льстят! Вся зала была охвачена необыкновенным восторгом.
В т о р о й м у з ы к а н т. Прямо экстазом!
В а г н е р. Спасибо. Я чувствую, что провел хорошо. Но… все не то! Господа, позвольте мне покинуть вас, здесь…
П е р в ы й м у з ы к а н т. Маэстро, выпейте хотя вина!
П е р в а я д а м а (тихо подойдя к столу, кладет перед Вагнером букетик подснежников. Робко). Примите это, господин капельмейстер, и простите за скромность…
В а г н е р (быстро встает, протягивает даме руку). Я очень, очень благодарен вам, сударыня!
П е р в а я д а м а. Боже, если бы я могла выразить, как вы божественно ведете оркестр!
В а г н е р (очень живо). Что вы скажете о музыке, сударыня?
П е р в а я д а м а (жеманясь). О, она упоительна! Представьте, я нипочем не могла достать афишу — их положительно рвали на части. Как называется эта ваша дивная вещь?
В а г н е р (опускается на стул). Эта вещь называется… девятой симфонией Бетховена…
(Дама в растерянности отходит. Музыканты переглядываются.)
П е р в ы й м у з ы к а н т. Можно ли ждать большего от филистера?
В а г н е р. Увы, друзья, весь мир состоит из филистеров!
Д а н и н и. Он, кажется, опять не в духе?
Г е н а р т. Знаете, что дирекция отказалась поставить его новую оперу?
Д а н и н и. А здорово его опять в газетах отчитали!
Г е н а р т. Пора бы привыкнуть. О такой музыке хорошо может писать только Рекель.
Д а н и н и. Вон он, легок на помине!
(Входит Рекель.)
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, Клоц, пр. Ионшер, посетители, Данини, Генарт и др. актеры, фрау Грунерт, Вагнер, музыканты, Рекель.
(Рекель быстро отыскивает глазами Вагнера и спешит к нему.)
В а г н е р (хватает порывисто руку Рекеля, усаживает его рядом с собой). Дорогой мой, я так рад, так рад видеть тебя! Где ты пропадал?
Р е к е л ь. Мне сказали, что ты пошел выпить вина. Я обегал почти все ресторации. (Протягивает руку музыкантам.)
(Музыканты в замешательстве здороваются. Затем по одиночке подымаются, откланиваются Вагнеру. Одни подсаживаются к столу актеров, другие отыскивают знакомых среди посетителей.)
Р е к е л ь (не обращая внимания на музыкантов). Я ожил, ожил, ожил! «Листок» шумит! Сегодня приезжали из Фрейберга, Хемница, Пильзена, настоящие пролетарии. Пойми, друг мой, настоящие пролетарии! Из Богемии были двое студентов, забрали все старье и деньги заплатили. А это — все! Какие пытки пережил я за прошлую неделю: за бумагу платить нечем, печатня не набирает, домой итти страшно — ребята сидят на сухом хлебе, жена плачет — ужас. А теперь — (стучит по столу) бутылку Нирштейна!
В а г н е р. Словом, ты старательно готовишь себе если не виселицу, то тюрьму.
Р е к е л ь. Рихард, а ты все тот же.
В а г н е р. Мне тяжело, Август, и я завидую тебе.
Р е к е л ь. Завидуешь виселице? Но нет, все зависит от нас самих. Чем больше искренних друзей приобретем мы, тем легче и скорее наступит крушение реакции. Ах, если бы пролетариев и студентов, которые у меня были, увидел наш Бакунин! Если бы он был здесь!
В а г н е р. Позволь, но разве ты его не встретил?
Р е к е л ь. Кого? Михаила? Он в Богемии.
В а г н е р. Август, он здесь!
Р е к е л ь. Ты с ума сошел!
В а г н е р. Друг мой, я говорил с ним сегодня, только что.
Р е к е л ь. Чего же ты молчишь? Где он? Пойдем!
В а г н е р. Погоди, куда ты? Я не имею понятия, где он.
Р е к е л ь. Где ты его видел? Почему он не зашел ко мне? Когда он приехал? Да говори же, говори!
В а г н е р. Поверь мне, я сам ничего не знаю.
Р е к е л ь. Боже мой, да говори, наконец!
В а г н е р. Сегодня, после концерта, едва я положил палочку на пульт и раскланялся, в оркестре…
Р е к е л ь. Ну!
В а г н е р. В оркестре появляется Бакунин.
Р е к е л ь. Ну, и что же?
В а г н е р. Ты понимаешь, я был так поражен. Во-первых, я был уверен, что его в Дрездене нет; во-вторых, его разыскивает полиция, а он посещает концерты; потом — согласись сам — внимание всего зала было направлено на меня, а я вдруг попадаю в об'ятия какого-то исполина на виду у всей публики, всего оркестра. Благороднейшая тема для горожан. Но я был так рад…
Р е к е л ь. Ну, а он, он что?
В а г н е р. Он был потрясен музыкой.
Р е к е л ь. Он что-нибудь сказал?
В а г н е р. Да. Он сказал, что если пожар охватит собою весь мир, и при этом суждено будет погибнуть всей музыке, мы соединимся, чтобы отстоять девятую симфонию.
Р е к е л ь. Рихард, Бакунин — истинный художник!
В а г н е р. Он — сатана…
Р е к е л ь. Что же было потом?
В а г н е р. Мне аплодировали, я пошел к пульту, чтобы отблагодарить, а когда вернулся, Бакунина уже не было.
Р е к е л ь. Куда же он мог деться?
В а г н е р. Я обегал почти весь театр, дожидался у выхода, пока выйдет последний человек, — он канул, как в воду…
Р е к е л ь. Пойдем!
В а г н е р. Куда?
Р е к е л ь. Пойдем! я выкопаю его из-под земли!
В а г н е р. Погоди, а как же вино?
Р е к е л ь. Возьмем с собой. Отпразднуем приезд благороднейшего друга народа!
В а г н е р. Он так неосторожен…
Р е к е л ь. Есть люди, которые спешат под кровлю от первой набежавшей тучки, и есть другие, для которых гроза — обыкновенное состояние. Подымайся!
(Рекель расплачивается с кельнершей, берет с собой бутылку вина и увлекает к выходу Вагнера. Пока они пробираются к двери, в пивной тихо. Как только дверь закрылась за ними, глухой рокот голосов наполняет подвал.
Почти тотчас же после ухода друзей, дверь шумно растворяется и ватага студентов-немцев врывается в пивную.)
П р о ф е с с о р. Этот господин, с которым ушел молодой композитор, окончательно скомпрометированная персона.
К л о ц. Ну, почему же?..
П р о ф е с с о р. Он издает эти… как их… народные листки и уже сидел в тюрьме.
(Входят Бенедикт и другие студенты-немцы.)
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, Клоц, проф. Ионшер, посетители, Данини, Генарт и др. актеры, фрау Грунерт, музыканты, Бенедикт и др. студенты-немцы.
П е р в ы й с т у д е н т (оглядывая потолки и стены, поет):
«Когда случится нам заехать
На грязный постоялый двор…»
(Грунерт обретает необыкновенную подвижность: расшаркивается перед каждым студентом, подкатывает стулья к среднему большому столу. Улыбка готовности не сходит с его лица.
Кельнерши оживают и прихорашиваются.)
Г р у н е р т. Очень, очень рад, господа. Прикажите-с!
Б е н е д и к т (театрально). Скажи, старик, приплыли ль из-за моря суда голландские с товаром на борту? Твой славный погреб получил ли мехи с вином из дальних стран? Какою редкостью похвастать готов почтенный твой кабак? Чем потчевать гостей ты будешь, дай ответ…
П е р в ы й с т у д е н т. Друзья, наш Бенедикт — талантливый поэт!
(Студенты рукоплещут.)
Б е н е д и к т. Увы, я так редко слагаю вирши!
В т о р о й с т у д е н т. Тебя не посещают музы?
Б е н е д и к т. Только тогда, когда я выпью…
П е р в ы й с т у д е н т. Но, ведь, ты вечно пьян!
(Хохот.)
В т о р о й с т у д е н т (к Грунерту). Монастырские ликеры есть? Старый Доппелькюммель? Мозельвейн?
Г р у н е р т. Что изволите, господин доктор.
В т о р о й с т у д е н т. Значит, все в порядке?
Г р у н е р т. Так точно, господин доктор.
Б е н е д и к т. В таком случае, во-первых — пива, во-вторых — пива, в-третьих — пива… Словом, сколько ртов, столько литров пива.
П р о ф е с с о р (любуясь студентами). Когда я смотрю на молодежь, вера в великую будущность немецких государств вспыхивает во мне с новой и новой силой.
К л о ц. Золотая пора!
П р о ф е с с о р. Юность! Помните ли вы, сударь, наши годы, старый Гейдельберг, незабвенная Иена…
К л о ц. Такие умы, как Лессинг, сердца, как Шиллер…
П р о ф е с с о р. И этот величайший из немцев — Фридрих. Его дух был еще жив среди нас. Вот, сударь, в чем надо искать спасение немецкого единства — в просвещенном абсолютизме.
К л о ц. Абсолютизм устарел, доктор.
Б е н е д и к т. Silentium!
П е р в ы й с т у д е н т. По уставу корпорации…
В т о р о й с т у д е н т. Нельзя ли без устава: я умру от жажды!
Б е н е д и к т. Silentium!
В т о р о й с т у д е н т. Коллега, смилуйся.
Б е н е д и к т. Согласны ли сделать исключение для жаждущего коллеги?
С т у д е н т ы. Согласны! Пусть!
Б е н е д и к т. Прошу встать.
(Встают, поднимают пивные кружки, образуя из них сплошное кольцо над серединою стола, кричат почти в одно слово «Prosit!», потом дружно подносят кружки к губам и, как по команде, начинают пить.
Головы посетителей обращены в сторону студентов.
Входят Бакунин, Вагнер и Рекель.)
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, Клоц, проф. Ионшер, посетители, Данини, Генарт и др. актеры, фрау Грунерт, музыканты, Бенедикт и др. студенты-немцы, Бакунин, Вагнер, Рекель.
(Взоры всех устремляются на вошедших. Они останавливаются в дверях: Вагнер и Рекель по сторонам Бакунина. Бакунин держит подмышкой толстый сверток газет.)
Б а к у н и н (сняв шляпу, вытирает большим платком лицо и шею. Громко). У-фф, чорт, жарко!
(Посетители начинают переглядываться.)
К л о ц. Вот это тот самый, о котором я говорил…
П р о ф е с с о р. Баррикадософ?
К л о ц. Да, это он.
П р о ф е с с о р. Конечно, — чех!
В а г н е р (Бакунину). Оставаться тут — безумие!
Б а к у н и н (тянет Вагнера за рукав). А ты не брыкайся, музыкант.
В а г н е р. Здесь кругом наши недоброжелатели…
Б а к у н и н. В этом кабачке я назначил весьма важное свидание. От него зависит все дальнейшее. Сколько сейчас времени?
(Рекель шутливо показывает на свои жилетные карманы и смеется.)
В а г н е р. Я оставил часы дома…
Б а к у н и н. Да, брат, не замечать своей бедности трудно. (Подходя к профессору и раскланиваясь.) Не можете ли, сударь, сказать, который час?
(Профессор сосредоточенно-угрюмо смотрит на шахматную доску.)
К л о ц (предупредительно). Ровно десять часов.
Б а к у н и н. Очень одолжили. (Увлекает Вагнера с Рекелем к переднему столу.) Лицо, к которому у меня дело, должно скоро прибыть. А теперь я чувствую необходимость вознаградить себя за весь голодный день.
(Вагнер беспокойно озирается.
Рекель неотрывно глядит на Бакунина, словно зачарованный, со счастливой улыбкой на устах.)
Б а к у н и н. Что есть на кухне?
Л о т т а. Можно приготовить по вашему желанию, сударь.
Б а к у н и н. Друзья, вы примете участие? Нет? Тогда вот что: отбивную котлету с каким-нибудь соусом и яичницу. Сыр есть? Отлично, дайте и сыру. Всего — двойную порцию.
Л о т т а. Для двух персон?
Б а к у н и н. Готовьте на двоих, мы разберемся. Хлеба дайте как следует, не по-вашему. А сначала — стакан водки.
Л о т т а. Вина? Какого желает, сударь?
Б а к у н и н. Не вина, а водки.
Л о т т а. Хлебной водки, сударь?
Б а к у н и н. Совершенно верно, настоящей хлебной водки.
Л о т т а (всплескивая руками). Стакан!
Б а к у н и н. Ну, да, стакан.
Л о т т а. Больше ничего, сударь?
Б а к у н и н. Пока все.
В а г н е р. У нас есть Нирштейн, Михаил.
Б а к у н и н. Пейте себе на здоровье. Поражаюсь вашей способности сидеть целый вечер за стаканом вина и принимать это зубное полосканье микроскопическими глоточками.
В а г н е р. Неужели ты не ощущаешь наслаждения, когда пьешь?
Б а к у н и н. Вкусовые наслаждения — гурманство. Человек должен есть и пить не для вкуса, а для действия.
Б е н е д и к т. Вы не находите, коллеги, что все это могло быть сказано и менее громко?
П е р в ы й с т у д е н т. Это какая-то Иерихонская труба!
В т о р о й с т у д е н т. Он решил заткнуть ее полдюжиной завтраков!
(Студенты смеются.)
Б а к у н и н (медленно поворачивает к ним голову. Рекелю). Вот бы тебе эту публику в «Листок», писать юмористику…
Б е н е д и к т (вскакивает, как уколотый). Прошу вас, сударь, взять ваши слова назад!
Б а к у н и н (так же громко Рекелю). Нигде нет такой пустой молодежи, как у вас.
(Страшный шум и негодующие возгласы за столом студентов, повскакавших со своих мест.)
В а г н е р. Прошу тебя, Михаил…
П е р в ы й с т у д е н т. Мы требуем удовлетворения!
В т о р о й с т у д е н т. Вы ответите за это!
С т у д е н т ы. Грубиян! Мы заставим вас молчать! Неслыханно! Дерзость!
Б е н е д и к т (пробираясь между друзей). Если вы полагаете, что наша корпорация оставит такое оскорбление без последствий… (подходит вплотную к Бакунину) то вы ошибаетесь. Мы заставим вас извиниться публично, или дать нам удовлетворение… Мы заставим, сударь!
П е р в ы й с т у д е н т. Подлец!
(Бакунин грузно встает. Выпрямляется, словно потягиваясь. Молча смотрит Бенедикту в глаза, громадный и спокойный.
Безмолвная борьба происходит в напряженной тишине пивной.
Бенедикт с'ежился, ушел в свой сюртук, как в раковину.)
Б е н е д и к т. Я… если вы (отступает на шаг), если вы…
Г р у н е р т. Ох, Господи!
Б а к у н и н (точно погаснув, опускается на стул). Уберите от меня этого молодого человека.
(Шум возобновляется. Всюду горячо жестикулируют, особенно за столом студентов.)
П р о ф е с с о р (кидает опасливо-злобные взгляды на Бакунина). Молодые коллеги! Пятно, брошенное этим… м-м… развязным чужеземцем, ложится позором не только на вас, но и на все немецкое студенчество. Ваш долг, ваша обязанность, ваша честь…
К л о ц. Доктор, вы подливаете масла в огонь…
Б е н е д и к т (выкрикивает). Мы еще посчитаемся!
П е р в ы й с т у д е н т. Я его обозвал подлецом!
В т о р о й с т у д е н т. Он проглотит «подлеца» в виде соуса с котлетами!
П е р в ы й с т у д е н т. Трус!
(Студенты свистят и шаркают ногами.
Вагнер не знает, куда смотреть.
Рекель неподвижен и бледен.
Бакунин мечтательно-спокоен, точно кругом никого нет.
Лотта приносит большой поднос, заставленный кушаньями и тарелками.
Бакунин принимается за еду. Ест он громко, сосредоточенно и некрасиво: уничтожает пищу.
Вагнер смотрит на Бакунина с брезгливым ужасом.
К Рекелю вернулась зачарованная улыбка.)
Д а н и н и. Господа студенты больше шумят, чем действуют…
Г е н а р т. Покорнейше благодарю иметь дело с этаким слоном.
П е р в ы й а к т е р. У него спина точно суфлерская будка.
Д а н и н и. А кем он может быть?
Г е н а р т. Похож на газетчика: обтрепан и космат. Впрочем, ясно поляк…
Б а к у н и н (кивает Вагнеру и Рекелю и опрокидывает стакан с водкой в рот). Скверная у вас водка… Бр-р!
Л о т т а (восторженно). Вот это — мужчина!
Г р у н е р т. Не хотел бы я такого к себе в нахлебники…
В а г н е р. Боже мой, какая унизительная сцена! Лучшая, передовая молодежь, держит себя менее достойно, чем городская чернь. Чего же ждать от народа простого, которого не коснулось благородное влияние наук и искусств? (Отвлеченный чавканьем Бакунина, смотрит на него с непреодолимой брезгливостью.)
(Студенты, перешептываясь, о чем-то совещаются.
В пивной тихо.
Ближние посетители с любопытством наблюдают, как ест Бакунин.)
П р о ф е с с о р (пожимаясь, точно от холода). Вот животное!
Б а к у н и н (бросает взгляд на Вагнера и разражается внезапным хохотом. Сквозь смех вырываются обрывки слов: он хочет начать говорить, но смех душит его). Август… не могу! (Вытаскивает из кармана платок, утирает им глаза, потом лицо и продолжает хохотать.)
Р е к е л ь (смеется). Что ты, над чем, Михаил, над чем?
Б а к у н и н. Понимаешь, вспомнил, Август, вспомнил, как я… у Вагнера колбасу с'ел! Ни крошечки не оставил! Жена его нарезала этак тоненько, аккуратненько, как принято в деликатном доме к столу, а я всю ее сразу. А чем я виноват: колбаса была совсем необыкновенная, удивительная колбаса. А жена его, премилое, добрейшее создание, — так та пришла прямо в панику. Потерял навсегда репутацию человека, который умеет вести себя в обществе. Но жена у него — нежнейшее существо. Как ее здоровье, Рихард?
В а г н е р. Ты, право, Михаил, напрасно. Минна тогда, действительно, была в замешательстве, но вовсе не потому, что ты так… странно ел… У нас кроме колбасы ничего не было, и мы просто боялись, что ты не наешься до-сыта.
Б а к у н и н. Смотри, Рекель, какие у него глаза: он мне этой колбасы никогда не простит! (Смеются.)
В а г н е р. Иногда ты мне кажешься страшным. Ты шутишь, где нужно быть мрачным, и, обладая добрым сердцем, любишь и сострадаешь мимоходом, по-пути.
Б а к у н и н. Одно напоминание о колбасе ввергает тебя в пучину сладчайшего пессимизма. (Смеются.)
В а г н е р. Неужели и ты не хочешь понять меня, ты, с твоим даром понимать все?
Б а к у н и н. Не знаю, чего тебе не хватает…
В а г н е р. Михаил!
Б а к у н и н. Тебе хорошо. У тебя, вон, королевская униформа есть…
Р е к е л ь. За что ты его, Михаил?
В а г н е р (закрывая лицо руками). Жестоко это, жестоко, потому что от тебя…
Б а к у н и н (хмурым тоном, сквозь который звучит нежность). Что с тобой, музыкант?
Р е к е л ь. Ну, вот, ну, вот, так — хорошо!
(В пивной напряженная, что-то предвещающая, тишина. Общее любопытство направлено на Бакунина и его друзей.)
В а г н е р. Я завидую тебе. Ты поглощен всепожирающей идеей, ты видишь эту идею в народах, в людях и не замечаешь при этом самих людей. Тебе некогда остановиться на мне, тебе не до меня, как и не до кого. Скажи, есть ли для тебя люди?
Б а к у н и н. Для человека на первом плане должно быть человечество. Кто не отдается его делу без оглядки, тот не человек, а филистер. Человек должен не замечать себя.
В а г н е р. Но не у всякого найдутся силы пожертвовать своею личностью. Личность, готовая обогатить человечество, подняв его до себя, разве она не должна быть поставлена выше безглазой, безголовой, бездушной толпы?
Б а к у н и н. Человечеству нужно служенье, а не жертвы.
Р е к е л ь. Как это верно, как верно!
В а г н е р. Да, да. Но как же ты не хочешь понять меня? Я — художник, поэт, музыкант. Отдавая свое искусство жизни, служу ли я ей?
Р е к е л ь. Конечно, Рихард, конечно! Ты исполняешь свой долг перед человечеством.
В а г н е р. И вот тут… Если бы вы знали! Целые годы труда, годы вдохновения пропали бесследно.
Р е к е л ь. Не правда, не правда, Рихард! Твои оперы…
В а г н е р. Оставь, ты вечно успокаиваешь! Я жаждал коренного переворота в искусстве. Шесть лет отчаянной борьбы не оставили ни одной царапины на бесстрастном изваянии театрального истукана. Вокруг меня открылась пустыня… Что же дальше?
Б а к у н и н (стучит по тарелке). Сигару!
Л о т т а. В какую цену, сударь?
Б а к у н и н. Большую, хорошую сигару. (К Вагнеру.) В борьбе нет места отчаянию, если не утрачена вера в великий смысл цели, ради которой борьба ведется. Изверился ли ты в своей цели?
В а г н е р. О, нет! Она пылает предо мною, как прежде, в неотразимой красоте.
Б а к у н и н (спокойно). Тогда восстань и разрушь все, что стоит преградой на пути к цели.
В а г н е р. Нет! Я убедился, что только ценою своей гибели, как художника, можно одолеть твердыню лже-искусства.
Б а к у н и н (спокойно, как прежде). Разрушь в себе художника.
В а г н е р. Бессмыслица, бред, безумие! Погибнуть, умереть, чтобы на завоеванном твоею смертью месте распустился чертополох. Скажи, скажи, Михаил, кто же придет на смену нам, кто будет строить наше здание, если мы умрем, не успев сказать, каким оно должно быть?
Б а к у н и н (сквозь облака сигарного дыма, видно, как улыбается он, выпуская тихие слова, которые стелются, подобно дыму). Ты все о новых формах, новом здании… Вопреки стараниям революционеров испортить историю, ни одна революция, даже самая глупая и самая маленькая, не прошла для человечества бесплодно. Потому, что всякая революция есть разрушение. И потому, что на месте разрушения само собой, всегда и помимо воли революционеров вырастает новое. Оставь заботы о том, кто придет на расчищенное тобой поле и засеет его. История сама позаботится и пришлет новых сеятелей. Ты — революционер. Делай свое дело.
Р е к е л ь. Разрушай.
Б а к у н и н. Бунтуй…
В а г н е р. Да, бунт. Я не могу отказаться от него. И, потеряв одно, я нашел другое оружие. Друзья, не есть ли самопожертвование выражение того инстинкта, который толкает человека на бунт. Бессильный сломить закоснелые формы жизни, человек уничтожает самого себя. В этом саморазрушении бунт проявляет свою волю к отрицанию жестокой действительности…
Б а к у н и н. Ты что-то путаешь…
Р е к е л ь. Он хочет сказать о бунте Иисуса.
Б а к у н и н. Рихард, пощади своего бедного друга!
В а г н е р. Саморазрушение Иисуса…
Б а к у н и н (перебивает). Прошу тебя, дорогой мой, оставь! Сделай мне только одно одолжение. Если будешь писать об Иисусе, изобрази его человеком слабым.
(Входит Галичек, разыскивает глазами Бакунина и быстрыми шагами направляется к нему.)
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, Клоц, проф. Ионшер, посетители, Данини, Генарт и др. актеры, фрау Грунерт, музыканты, Бенедикт и др. студенты-немцы, Бакунин, Вагнер, Рекель, Галичек.
В а г н е р. Но почему? В том-то и заключается моя идея…
Г а л и ч е к. Михаил Александрович!
Б а к у н и н (оглядывается, вскакивает, обнимает Галичка. Юный, стройный, как тростник, тот исчезает в об'ятиях друга). Вот прекрасно, прекрасно! Ты по-старому пунктуален. Садись, рассказывай. (Галичек недоуменно смотрит на Вагнера и Рекеля.) Можешь быть совершенно покоен: это — мои друзья. (Таинственно.) Как дела?
Г а л и ч е к. Лучше, чем можно было ждать.
Б а к у н и н. Ты разыскал его?
Г а л и ч е к. Завтра утром он ждет вас.
Б а к у н и н. Где?
Г а л и ч е к. На старом месте.
Б а к у н и н (берет руку Галичка, многозначительно пожимает ее). Август, вот человек, которого природа создала для революции. А если бы ты видел, каким был этот юноша, когда вокруг него рвались на части бомбы Виндишгреца!
Р е к е л ь (протягивая руку Галичку). Вы защищали свободу в Праге?
Б а к у н и н. Он бился за независимость чехов и показал себя достойнейшим сыном этой благородной нации!
Р е к е л ь. Скажи, что там, какой нашел ты Прагу?
Б а к у н и н. Там все, как на вулкане. Революция выглядывает из-за каждого угла, из-за каждого дерева. Наше дело помочь ей вспыхнуть. И вот (шепчет, пригнувшись к столу) мы должны переправить остатки моего воззвания в Богемию и бросить его в народ. Ни один листок не пропадет бесследно, как ни одна искра не может не взорвать сухого пороху. У нас есть надежный человек, который берется установить особые пункты на границе, откуда мы будем руководить работой наших братьев в Богемии.
В а г н е р. Вас переловят на границе в одиночку!
Б а к у н и н (загадочно). О, нас гораздо больше, чем думают австрияки…
Г а л и ч е к. Мы полагаемся только на верных людей.
Б а к у н и н. Наши действия совершенно тайны. Ни одно государство не может совладать с тайным обществом.
Г а л и ч е к (к Бакунину). Я обещал ему… сделать вам одно специальное сообщение без свидетелей. (Встает.)
Б а к у н и н (подхватывает Галичка под-руку и отводит его в сторону). Ну?
Г а л и ч е к. Завтра его друзья отправляются в Познань и Прагу и могут взять с собой письма.
Б а к у н и н. В Прагу я напишу. Не знаю, кто сейчас в Познани.
Г а л и ч е к. У меня есть там друзья.
Б а к у н и н. Ты должен непременно написать и сообщить весь план. У тебя есть шифр?
Г а л и ч е к. Нет.
Б а к у н и н (хватаясь за голову, очень взволнованно). Как можно без шифра? Боже, какой ты ребенок! Погоди! (Роется в карманах, достает клочек бумаги.) Мы сейчас составим. Карандаш есть?
Г а л и ч е к. Мы попросим перо.
Б а к у н и н. Ах, разве можно! Тотчас догадаются, что у нас какая-то тайна. Неужели ты переписывался без шифра?
Г а л и ч е к. Мне и в голову не приходило…
Б а к у н и н. Ты погубишь все дело! Ну, как можно без шифра?
(Посетители перешептываются, косятся на Бакунина и Галичка.)
Г а л и ч е к. Мы составим завтра…
Б а к у н и н. Ты доверяешь друзьям вполне?
Г а л и ч е к. Как самому себе.
Б а к у н и н. Отлично. Ты возьмешь с них клятву и посвятишь их в наш план подробно от моего имени… (Совсем тихо.) От имени эмиссара Польши и Богемии. Потом… (Шепчет так, что его не слышно.)
Д а н и н и. Как хотите, а мне этот газетчик очень подозрителен.
Г е н а р т. Да, судя по тому, как он горланил сначала, он шепчется теперь не без основания…
П р о ф е с с о р (тихо). Милейший Клоц, этот скандалист-заговорщик.
Б а к у н и н. Понял? Сейчас же отправляйся. Завтра утром я буду у него…
(Галичек откланивается Вагнеру с Рекелем и направляется к выходу.
В тот момент, когда он поравнялся со студентами, Бенедикт встает и толкает Галичка локтем.)
Б е н е д и к т. В нашем отечестве, сударь, принято извиняться даже тогда, когда задевают нечаянно…
Г а л и ч е к. А что делают в вашем отечестве, когда толкаются нарочно?
Б е н е д и к т. За это у нас дают пощечины!
(Галичек судорожно заносит руку для удара.
Студенты хватают Галичка за руку, обступают и теснят его. В тот же момент Бакунин стремительно подходит к столу студентов и со страшной силой ударяет по нему кулаком. Звон и дребезжанье посуды, тяжелый вздох испуга проносятся дуновением по пивной; потом все стихает.)
Б а к у н и н. Дайте этому юноше дорогу…
Б е н е д и к т. Позвольте нам лучше знать, что нужно делать!
Б а к у н и н. Я вам говорю, чтобы вы пропустили этого юношу!
В а г н е р (подходя к Галичку, беспокойно). Мы пойдем вместе…
Б а к у н и н. Прекрасно, ступайте.
(Студенты нерешительно дают дорогу.
Вагнер и Галичек быстро выходят.)
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, Клоц, проф. Ионшер, посетители, Данини, Генарт и др. актеры, фрау Грунерт, музыканты, Бенедикт и др. студенты-немцы, Бакунин, Рекель.
П е р в ы й с т у д е н т. В конце концов, эта нахальная манера совать свой нос, куда не просят, возмутительна!
Б а к у н и н (с улыбкой глядит в глаза студента. Тихо). Вам было бы очень совестно, когда б вы знали, какого прекрасного, великодушного человека вы оскорбили так незаслуженно… Вам всем было бы стыдно… (Продолжает смотреть в глаза студента и ясно улыбается.)
П е р в ы й с т у д е н т. Он ваш друг, а вы…
Б е н е д и к т. Вы первый оскорбили нас, и в нашем лице — всю нацию!
Б а к у н и н. Я понимаю, что вы, привыкшие наносить оскорбления всем народам, очень щепетильны в вопросах своей чести…
Д а н и н и. А позвольте спросить, вы сами-то какой национальности?
Б а к у н и н. Я — русский.
Г р у н е р т. Пропали мои денежки!
Г о л о с а. Ах, та-к! Вот оно что! Ха-ха!
(Общее оживление.)
П р о ф е с с о р. Итак, вы изволите принадлежать к нации, которая, передушив все народности на своей территории, собирается задушить нас, немцев.
Г е н а р т. Россия хочет сделать из нас свою губернию!
П е р в ы й м у з ы к а н т. Ваш Николай травит нас чехами и поляками!
Б е н е д и к т. Он хочет перенести на наши земли свои псовые охоты!
П р о ф е с с о р. По вашей замечательной теории, сударь, вы лишены права защищать свою нацию, как нацию тираническую, хе-хе!
Б а к у н и н. Для вас, это было бы, действительно, невозможно. Немецкий патриот так же жаждет порабощения всех славян, как и немецкий деспот. Нам, русским, стыдно деспотизма русского правительства, в то время, как вы гордитесь своими тиранами.
П е р в а я д а м а. Какие слова!
П е р в ы й а к т е р. Здорово!
К л о ц. Вы говорите очень горячо, сударь, и потому увлекаетесь. Немецкие народы ведут сейчас жестокую борьбу с деспотизмом.
П р о ф е с с о р. И если бы не русские козни, мы бы давно были впереди самых свободных государств.
Г о л о с и з п о с е т и т е л е й. Зачем вы поддерживаете поляков?
Б а к у н и н. Поляки — враги русского царя, значит — друзья русского народа.
П е р в ы й с т у д е н т. О, тогда вы найдете много друзей и среди немцев!
(Одобрительный смех.
Во время разговора, втянувшего с самого начала всех посетителей, они постепенно скучиваются вокруг Бакунина и охватывают его полукольцом.
Сидят только проф. Ионшер и Клоц.
Когда полукольцо образуется, медленно крадучись выходит из кухни Марихен и становится рядом с волнующимся Грунертом.)
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, Клоц, проф. Ионшер, посетители, Данини, Генарт и др. актеры, фрау Грунерт, музыканты, Бенедикт и др. студенты-немцы, Бакунин, Рекель, Марихен.
Б а к у н и н. Мы в этом не сомневаемся. И мы с радостью будем сражаться за ваше — немецкое — и наше общее спасение, за вашу и нашу общую будущность. Священная обязанность нас всех — борцов революции — отразить врагов нашей общей свободы.
Г е н а р т. Это что же за общая свобода? Похоже на то, что чехи бунтуют ради освобождения немцев?
Б а к у н и н. Ради всеобщего освобождения! Когда венские революционеры истекали кровью в борьбе со своими деспотами, мы воздвигли на улицах Вены рядом с немецкими баррикадами большую славянскую баррикаду. Ибо мы знаем, что свобода народов, для того, чтобы укорениться где-либо, должна укорениться везде.
К л о ц. Однако, позвольте. Почему славяне ополчились на Франкфуртский парламент?..
П е р в ы й а к т е р…Этот оплот немецкой свободы.
Б а к у н и н. Это сборище детски-глупых людей, которое стало посмешищем всей Европы!
К л о ц (хватаясь за голову). О, о-о!
(Ропот и жесты, перебиваемые зычным голосом Бакунина.)
Б а к у н и н. Мы ищем самостоятельности, а эти безголовые куклы хотят онемечить весь мир!
К л о ц. Остановитесь, остановитесь, ради Бога!
П е р в ы й а к т е р. Безумец!
Б а к у н и н. Не только славянин, ни один честный немец не ударит пальцем о палец в защиту франкфуртских святош!
Б е н е д и к т. Довольно!
К л о ц. Уйдемте отсюда, господа!
(Всех охватывает страшное волнение. Многие спешно расплачиваются с кельнершами, бросая негодующие пугливые взгляды на Бакунина, который продолжает говорить.
Марихен подходит ближе к Бакунину и, не мигая, с открытым ртом, смотрит на его потное, разгоряченное лицо.)
Б а к у н и н (делает два шага вперед, неся перед собой за спинку стул). Не профессорам, которые сидят во Франкфурте, и не этим литераторам, которые обливают помоями ругательств поляков и чехов, протягиваем мы руку, нет! Мы ищем и хотим содружества молодой Германии, той Германии, которая еще не существует, которая так же, как и мы, преследуется и угнетается и которая, поэтому, достойна нашей дружбы!
П р о ф е с с о р. Панславист! (Собираясь уходить, к студентам.) Пойдем, друзья!
Б е н е д и к т. Коллеги!
Д а н и н и. Господа, что ж вы стоите? Ведь это — злейший ваш враг!
П е р в а я д а м а. Он помешался!
(К выходу в беспорядке устремляются: Клоц, пр. Ионшер, Данини, Генарт, Бенедикт, первый актер, первая и вторая дамы и двое — трое других посетителей.
Оставшиеся плотнее скучиваются вокруг Бакунина, который ничего не замечает и, глядя прямо перед собою, выкрикивает болезненно-страстно короткие слова.
Грунерт перебегает с места на место, пытается обратиться к Бакунину, но всякий раз отскакивает от него, проглатывая какие-то обрывки слов.
Неотрывно смотрят на оратора Рекель и Марихен.)
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, посетители, актеры, фрау Грунерт, музыканты, студенты-немцы, Бакунин.
Г р у н е р т. Господи! Какое дело!
Д а н и н и (приоткрывая дверь и показывая одну голову). Его нужно в полицию!
Б а к у н и н. Жалкие козявки! Вас запугали. Протестантские пасторы, — эти зловреднейшие филистеры, — одурачили народ сказками о славянском предательстве. А кто же, как не немецкие деспоты, предали и задавили свободную Вену? Чьи бомбы зажгли золотую Прагу? Вы возненавидели страшное слово «панславизм», не замечая, что этим словом вас пугает голштинский тиран на русском троне. Этим словом русский царь хочет закрепить свое господство над немецкой политикой. Но это господство — гибель для немцев! Русский деспот лжет, когда говорит о своей любви к славянам. Он послал высочайшую благодарность Виндишгрецу — этому бесстыдному палачу славянской свободы! Славяне знают цену царской любви! Они хотят свободы, а вовсе не тирании, хотя б она была под скипетром русского немца!
П е р в ы й м у з ы к а н т. Славяне хотят стать тиранами немцев!
Б а к у н и н. Они хотят освободить все народы! Они знают, что никто не может обращать другого в рабство, не делаясь рабом сам. Я говорю это вам, как русский!
П е р в ы й с т у д е н т (горячо). Но что ж нужно делать нам, немцам, которые жаждут свободы и братства?
Б а к у н и н. Надо прижечь ляписом народного гнева все болячки и язвы королевской власти. Надо прогнать королей!
Г о л о с и з п о с е т и т е л е й. Правильно!
(Шум одобрения.)
Г р у н е р т. Ох, Господи!
Б а к у н и н. Надо оглянуться вокруг: революция — везде. Новый дух, со своей разрушающей силой, вторгнулся в человечество и проникает до самых глубоких, самых темных слоев общества. И революция не успокоится, пока не разрушит окончательно одряхлевшего мира и не создаст нового, прекрасного!
Р е к е л ь. Прекрасного!
(Посетители с удивлением глядят на Бакунина.)
Б а к у н и н. Освобождение народов может выйти только из одного бурного движения. Дух нового времени говорит и действует только среди бури!
П е р в ы й с т у д е н т (взволнованно, задыхаясь). Что ж нужно делать сейчас?
Б а к у н и н. Деспоты решили положить предел распространению революции. Но дух революции смеется над пограничными заставами и невидимо ступает вперед, словно азиатская холера. Деспоты выставили своим убийцей Австрийскую империю. Сохранение Австрии — вот чего хотят наши враги. Разрушение Австрии — вот чего должны желать мы! (Пронзительно кричит.) Совершенное разрушение всех австрий! Кто за Австрию — тот против свободы! Кто за свободу — тот против Австрии!
М а р и х е н (испуганно крестится). Пресвятая богородица! Да это колдун!
Г р у н е р т. Пошла на место!
(Марихен убегает в кухню.
В тот же момент распахивается дверь и вбегает Галичек.)
Грунерт, Лотта и др. кельнерши, посетители, актеры, фрау Грунерт, музыканты, студенты-немцы, Галичек, Бакунин.
Г а л и ч е к. Михаил Александрович! (Хватает Бакунина за руку и тащит его в сторону). Сюда идет полиция! Я слышал, как публика, которая нагнала меня на улице, называла вас русским шпионом. Пойдемте!
Р е к е л ь. Нужно спешить!
Б а к у н и н (вдруг размякает, опускается на стул и произносит, точно самому себе). Это воззвание к славянам подпалит Европу со всех концов. (К Галичку.) Мы должны сделать все, чтобы скорее распространить воззвание.
Г а л и ч е к. Вам нужно бежать, не теряя ни минуты!
П е р в ы й с т у д е н т (тихо подойдя к Бакунину). Я хотел… Простите меня…
Б а к у н и н. За что?
П е р в ы й с т у д е н т. Я… обозвал вас… подлецом…
Г а л и ч е к. Пойдемте же!
Б а к у н и н (подымается, схватывает и жмет руку студента, который расцвечивается радостной улыбкой). О, молодежь одинаково прекрасна у всех наций! Хотите с нами?
П е р в ы й с т у д е н т. Хочу!
Б а к у н и н. Даже если наш путь ведет к смерти?
П е р в ы й с т у д е н т. Да.
Б а к у н и н. Пошли!
(Обнимает одной рукой Галичка, другой — студента и направляется решительно к выходу.
Рекель следует за ними.
Те, кто остаются, неподвижно провожают уходящих глазами.
Тихо.)