Вскоре мы прибыли в Каир. Я успешно выполнил все поручения султана, распустил свою свиту, оставив только нанятых мною слуг, и пустился в обратный путь уже в качестве частного лица.

Великий султан был очень доволен мною и после моего возвращения из Египта стал особенно благоволить ко мне. Его величество просто жить не мог без меня и ежедневно приглашал меня и к обеду, и к ужину.

У турецкого султана яства всегда были изысканные, но турки не употребляют вина, и на столе оно отсутствовало.

Однажды великий султан, дружески подмигнув, дал мне понять, чтобы я следовал за ним. Мы зашли в его кабинет и, когда там заперлись, он с таинственным видом достал из шкафчика бутылку.

— Мюнхгаузен, — сказал он, — мне известно, что вы знаете толк в вине.

У меня тут осталась бутылочка токайского. Такого чудесного вина вам, верно, ещё никогда в жизни не приходилось пить.

С этими словами его величество налил мне, а затем и себе по рюмке, и мы чокнулись.

Ну, что вы на это скажете?

Винцо хорошее, ваше величество, — ответил я. — Но в Вене у покойного императора Карла Шестого мне приходилось пить вино получше этого.

Друг мой Мюнхгаузен, при всём уважении к вам я не могу поверить, поскольку лучше этого вина не бывает!

А я вам докажу, что бывает! И ровно за час я доставлю вам прямо из императорского погреба бутылку токайского, да ещё какого!

Мюнхгаузен, опомнитесь, вы говорите вздор! Я считал вас самым правдивым человеком на свете, а вы, оказывается, любите приврать.

В таком случае, если к четырём часам я не выполню своего обещания, прикажите отрубить мне голову.

По рукам! Ловлю вас на слове! Если ровно в четыре часа токайское не будет доставлено, я не помилую вас.

Но если же вы своё обещание выполните, то можете взять из моего казначейства столько золота, серебра, жемчуга и драгоценных камней, сколько в силах унести самый большой силач.

— Вот это другое дело! — ответил я, тут же попросил подать мне перо и чернила и написал императрице Марии-Терезии записку с просьбой прислать мне с подателем письма бутылку самого лучшего токайского вина — того, что я частенько пивал у её батюшки.

Было уже пять минут четвёртого, когда вручил я записку моему скороходу. Ему пришлось отстегнуть свои гири и немедленно пуститься бежать в Вену. После этого мы с великим султаном быстро осушили до дна начатую бутылку.

Пробило четверть четвёртого, половину четвёртого, три четверти четвёртого… А мой скороход не появлялся.

Мне становилось всё больше не по себе. Я захотел выйти в сад, чтобы глотнуть свежего воздуха. Тут же за мной устремились какие-то люди, не спускавшие с меня глаз. Я понял, что это палачи султана, — они были готовы в любую минуту наброситься на меня и отрубить мою бедную голову.

В отчаянии я взглянул на часы. Без пяти минут четыре. Неужели мне осталось жить всего только пять минут?! О нет!

Я позвал своих слуг — того, кто слышал, как растёт трава, и того, кто сбил с башни воробья. Они немедленно явились. Первого слугу я спросил, не слышит ли он топота ног моего скорохода. Он приложил ухо к земле и сообщил мне, что скороход заснул и он слышит, как тот храпит где-то очень далеко.

Ну, что? Видишь негодяя? — спросил я.

Услышав это, мой славный стрелок взбежал на высокую террасу и, приподнявшись на цыпочки, стал вглядываться в даль. Вижу, вижу! — воскликнул стрелок. — Он совсем немного отбежал от Вены. А сейчас лежит на травке, а рядом с ним бутылка! Но погоди! Сейчас я тебя пощекочу!

— И с этими словами он выстрелил в вершину дуба, под которым спал скороход.

Жёлуди, ветки и листья посыпались на спящего и разбудили его. Скороход взглянул на часы, испугался и пустился бежать словно угорелый. В три часа пятьдесят девять с половиной минут с бутылкой от самой австрийской королевы он уже был у двери кабинета султана.

Отведав вина, султан в восторге воскликнул:

— Дорогой Мюнхгаузен, разрешите спрятать эту бутылочку подальше от вас! Я хочу выпить её один. А вы сумеете раздобыть для себя ещё одну такую же.

Он спрятал вино в шкафчик, а ключи от шкафчика сунул себе в карман. А затем позвонил в колокольчик казначею.

О, сколь радостным показался мне этот серебряный звон!

— Пусть мой друг Мюнхгаузен возьмёт из моей казны столько, сколько сможет унести за один раз его слуга, — сказал он, обращаясь к своему казначею, появившемуся на пороге.

Казначей низко поклонился своему господину и повёл меня в сокровищницу султана, доверху набитую драгоценностями. Я же взял с собой своего силача. Он взвалил себе на плечи почти всё золото, которое там было, и мы со всех ног устремились к морю. Там уже стоял нанятый мною корабль, на котором ждали нас остальные слуги. Нагрузив его до отказа, мы подняли паруса и вышли в открытое море, стараясь как можно быстрее уйти в безопасное место.