– Привет, Сергей. Долго еще бегать собираешься?

В глубине души Владимир Зарудный надеялся: рано или поздно Горелый отзовется, поэтому не слишком удивился, когда вечером Сергей позвонил ему на мобильный. Правда, случилось это, когда подполковник уже возвращался домой, засидевшись в управлении, потому что целый день пришлось таскаться по начальству, выслушивать чьи-то доводы, что-то доказывать, впрочем, без особого успеха. В более высоких кабинетах, как это обычно бывает, причастность руководства филиала банка «Слобода» к двум убийствам уже не вызывала сомнений. К концу дня все вышестоящие чины управления без колебаний добавляли к этой фразе довесок «как минимум». То есть как минимум к двум убийствам. И как предполагал Зарудный, вскоре это дело заберут у конотопской полиции и городской прокуратуры. Стоит какому-нибудь банковскому руководителю оступиться, испачкать обувь и несвоевременно вытереть ноги, как эта лужица грязи немедленно превращалась в болото, бездонную трясину, которая засасывала неосторожного. Как тут не вспомнить присказку: «Вляпался по самые уши». Ну а «нагибать» и раскручивать финансистов – дело, которое высокое начальство никому не доверяет.

Поэтому, вернувшись в свой кабинет около четырех пополудни, Зарудный сделал то, чего давненько не делал: запер дверь на ключ, отключил все телефоны, устроился на стульях и с чистой совестью проспал до шести часов, когда мартовский вечер уже вступил в свои права, затянув город мутной сырой пеленой. А еще через пару часов, отдав необходимые распоряжения, подполковник снова запер кабинет – на сей раз снаружи – и поехал домой. Хотелось тяпнуть водки, завалиться на диван и впервые за много дней просто посмотреть по ящику какую-нибудь дребедень.

Не вышло – зазвонил телефон.

Вот и не верь в телепатию: только что думал о нем, а он тут как тут.

Говорить на ходу подполковник не стал: свернул направо, кое-как припарковался, орудуя одной рукой. Машина встала косо, въехав на тротуар, но это начальник уголовного розыска мог себе позволить.

– Поэтому и звоню. – Горелый говорил торопливо, и Зарудный почувствовал: он был так взволнован, что даже слегка задыхался. – Бежать уже некуда.

– А подробнее? – Подполковник говорил ровно, не торопил собеседника.

– При встрече… Семенович, я, это… Короче, сдаться хочу. Но только вам, больше никому… Выхода нет, правда…

– До тебя только теперь дошло?

– Дольше доходило, чем вы думаете, Семенович. Я из такого вырвался… Ну, это не по телефону… Почему именно вам? Так вы же сами говорили, что своих не сдаете…

– Говорил. Слов назад не беру. Давай, Сережа, приходи. Гарантирую отдельную камеру и сделаю все возможное, чтобы чужого на тебя не навешали.

– Так ведь у меня и своего нет, Семенович! Хорошо, об этом потом… Встретимся – все расскажу. Только не приводите с собой весь оперсостав.

– Сергей, ну за кого ты меня принимаешь? Где и когда?

Горелый назвал время и место.

– Почему там?

– Как всякого убийцу, тянет на место преступления.

Зарудный так и не понял, всерьез это сказал Горелый или попытался пошутить.

– Ладно, буду. Надеюсь, дурака валять не станешь? Ты с оружием?

– А вы?

– Давай насчет этого не торговаться. Я офицер полиции при исполнении. Мне по должности положено пистолет при себе иметь. И не вздумай требовать, чтобы я сложил оружие. – Тон Зарудного стал жестче. – Ты сам сказал, что намерен сдаться. Или мы в игрушки играем, Сережа?

– Да я уже наигрался, – послышалось в ответ. – Чуть-чуть не доигрался. Если честно, Семенович, могу не дожить до встречи. Если они сообразят…

– Кто – они?

– Все, заканчиваю, – торопливо произнес Горелый. – Не могу больше говорить. Пока, до встречи!

Зарудный, услышав гудки в трубке, вздохнул.

Пацаном был Сергей Горелый, пацаном и остался. Потому и на зону загремел именно он, а не какой-нибудь тихий неудачник – видно, в детстве в своем селе в войнушку не наигрался. И сейчас ему неймется: встречу назначил в Шаповаловке, в той же развалюхе, чтоб она сгорела, где сам же и наследил.

Ну ладно.

Не станет он пока никому об этом докладывать. Начальник уголовного розыска может себе позволить не отчитываться перед начальством даже в случае, если человек, находящийся в розыске, готов явиться с повинной. В конце концов, решил Зарудный, это будет его, как теперь говорят, персональный бонус.

* * *

Как и было договорено, к пустующему дому в Шаповаловке полковник приехал спустя два часа. До этого просто колесил по городу, дважды останавливался, чтобы выпить кофе, второй раз даже с коньячком.

Была уже глухая ночь, сеялся мелкий, едва заметный дождик – то начинался, то внезапно прекращался. Не видя причины играть в прятки, Зарудный осторожно, крепко держа руль, подъехал по грязи прямо к поломанной ограде и вышел, перед тем как следует осмотревшись.

Тихо, темно, сыро, под ногами хлюпает.

Толкнул дверь, вошел в дом, окунувшись в запахи заброшенного, покинутого всеми, кроме мышей, жилища, окликнул:

– Ты здесь? Это я, Зарудный!

– Здесь, здесь, заходите, – послышалось из комнаты.

Что-то щелкнуло, загорелся слабенький огонек.

Зарудный прошел в комнату. Там, у разбитого окна, стоял со свечой в руке Сергей Горелый. Под ногами у него валялся тощий рюкзак.

– На полу нашел. – Горелый кивнул на свечу.

– Ты извини, конечно, но я тебя попрошу забить этим рюкзаком гол вон в те ворота. – Зарудный указал на дальний от Сергея темный угол.

Тот пожал плечами и выполнил просьбу подполковника – пинком отправил рюкзак, свое единственное имущество, в угол.

– Вы думали, там гранаты?

– Бог тебя знает. Ты за эти дни столько накосячил – ничему не удивлюсь. Здорово, что ли?

Мужчины шагнули друг к другу. Зарудный протянул руку, Горелый, переложив свечу в левую, правой пожал ему руку – коротко и крепко.

– Другого освещения нет.

– Ты сам сюда позвал. Дешевый ты все-таки клоун, Сережа, извини за такие слова. Зачем вообще ты в городе остался? Вот и получается – погулял на воле меньше месяца. Тоже мне, мент-рецидивист!

Вместо ответа Горелый подошел к уцелевшему окну, накапал на подоконник парафина и прилепил свечу. Теперь обе руки у него были свободны. Повернувшись лицом к Зарудному, он сказал:

– Я собирался уехать. На вокзал уже подался. Но там меня перехватил Никитин – знаете такого?

– И про него, и про ваши с ним взаимоотношения знаю. Слушай, вы же оба вроде нормальные мужики. – Зарудный прошелся по комнате – сесть здесь было не на что. – Нормальные – в смысле идиотских книжек не читали, телевизором не увлекались. Где вы этой дури набрались – частное расследование, то-се? Вы что, думали, у нас тут Голливуд сраный, где любой дядя с кошельком может нанять любого бывшего копа, чтобы тот пошарил, повынюхивал, задал кому следует пару-тройку вопросов? Ну и что в результате? У одного проблемы, другого придется снова закрывать. Это я о тебе, Горелый, о тебе!

– Может, выслушаете сначала? – спокойно произнес Сергей. – Я все-таки надеялся, что у нас получится конструктивный разговор.

– А я и так знаю, что ты, Сережа, собираешься сказать. Тебя, конечно же, подставили! Ты в этом доме не был, а если и был, то стукача Диму Голову не убивал, и уж тем более этого недотепу из банка.

– А как вы думаете, за что мне было их убивать?

– Да ничего я не думаю, Горелый! Труп этого Корсака, банковского служащего, вообще все карты спутал. Потому что с Головой все ясно: ты же опер, никакой приговор суда этого не отменит, ты сам это говорил… Начал копать, наткнулся на информацию о Голове, решил зачем-то найти этого стукачка, ну а когда нашел, слово за слово… Ну а Корсак тут при чем? Никитин говорит, что сам дал его тебе в помощники. Значит, вы вместе тут были, а остался ты один. Может, скажешь еще, что не ты стрелял?

– Не я, – ответил Горелый. – И почему вы, Семенович, не хотите это допустить? Все правильно – меня наняли, чтобы проверить некоторые сомнительные факты. Я действительно выяснил, что некий Дима Голова сдал Шполе место, где прятался подозреваемый, а потом ни с того ни с сего ударился в бега. Но здесь я искал не его, да его тут поначалу и не было. В этом доме мне назначила встречу пророчица – та самая, которая предсказала смерть Коваленко. Приехав сюда, я обнаружил ее труп…

– Я вчера утром был здесь, – прервал его Зарудный. – Никакой пророчицы, ни живой, ни мертвой, не видел! Я думал, Сережа, у нас будет серьезный разговор, а ты меня сказочками кормишь про всяких там казаков-разбойников! – Подполковник шагнул к Горелому. – Слушай, я приехал сюда потому, что и в самом деле не сдаю своих. А тебя я даже после всего, что случилось, считаю своим. Расскажи все как есть, и мы вместе подумаем, что можно предпринять в твоей ситуации.

Сергей помолчал. Полез в карман – Зарудный при этом напрягся, его рука инстинктивно нырнула за борт куртки: пистолет был предусмотрительно пристроен за поясом, по-ковбойски, – но Сергей вытащил сигареты, одну метнул в рот, похлопал по карманам, а затем шагнул к освещенному подоконнику, чтобы прикурить от пламени свечи.

– У меня есть что сказать, – начал он. – Только вы слушайте внимательно, Семенович, и постарайтесь ничего не упустить. Потому что поначалу я и сам с трудом верил в то, до чего в конце концов додумался.

– Ну-ну. – Зарудный оставил в покое пистолет. – Только не надо растягивать эту историю на тысячу и одну ночь. Ночевать здесь с тобой я точно не собираюсь.

– Это не понадобится. – Горелый затянулся сигаретой. – Поначалу в этой истории ничего не удавалось собрать в кучу. Вот как все это выглядело…

И он стал рассказывать, уже в который раз начав со встречи на вокзале – сначала с Вольдемаром, затем с Никитиным, после этого – о событиях на станции Хутор-Михайловский и обо всем прочем, пока не добрался до последнего пророчества Олеси. Попутно даже пояснил, почему решил назвать неведомого кукловода, дергавшего за все ниточки, Демоном. Старался придерживаться фактов, говорил по сути и в результате уложился максимум в двадцать минут, не больше.

– У тебя все? – спросил подполковник, когда Горелый умолк.

– Не все. Это только условие задачи.

– Ну-ну, валяй дальше, математик…

Теперь и Зарудный закурил.

– Сперва я думал, вернее, мы с Никитиным думали, что с помощью таких нестандартных методов кто-то готовит ловушку для него. Банкир даже составил списочек тех, кого можно было бы отнести в разряд его врагов. Но кое-кто подсказал мне совсем другой вариант развития событий: Никитин всплыл уже в процессе, а Демон всего лишь воспользовался ситуацией. Ну раз возникла возможность по ходу потопить местного финансиста и перевести на него все стрелки, почему бы и не воспользоваться ею? Что-то вроде того. Сперва я на это купился, потому что Николай Коваленко выглядел фигурой уж очень незначительной, его просто не за что было убивать, тем более с такими ухищрениями. Но вчера вечером я принялся заново обмозговывать всю эту ситуацию, кое-что припомнил, кое-что сопоставил. И у меня появились все основания… – Он выдержал внушительную, почти театральную паузу, что не укрылось от Зарудного и вызвало у него раздражение. – …основания подозревать, что за всем этим стоит один наш с вами общий знакомый.

– Не тяни. Кто?

– Вольдемар Шульга, он же Воля. По стечению обстоятельств он и в самом деле шульга, то есть левша.

Вопреки ожиданиям Горелого, особого впечатления эти его слова на подполковника не произвели. Зарудный вообще не был любителем подобных эффектов.

– Ну, знаю я его. Допустим, он действительно левша. И что с того?

– Никитин включил его в свой список врагов. Восьмым номером.

– Девятым мог назвать меня, десятым – мэра Конотопа, одиннадцатым – президента. Что с того?

– А вот что, Семеныч. Когда я вспомнил фамилию Вольдемара, то мгновенно понял, каким был дураком.

– Сразу поумнел?

– Можно и так сказать. Помните, Воля как бы случайно перехватил меня на вокзале и в разговоре с ним вдруг всплыл Дима Голова, который якобы по неизвестной причине исчез. Затем это происшествие на Хуторе-Михайловском. Только Вольдемар мог так запросто договориться с таможенниками и погранцами – у него есть бизнес и за границей. И ему ничего не стоило организовать арест так называемых контрабандистов по причине обнаружения подброшенной в их багаж дури. Оставалось только проследить его связь с пророчицей Олесей. В том, что ей приказали вытащить меня в эту заброшенную хату, нет никаких сомнений. Все поломал Гена Корсак, вызвавшийся пойти сюда вместе со мной. Поэтому, когда меня не удалось пристрелить, чтобы уложить мой труп рядом с Олесей, Демон решил использовать резервный вариант – подменить трупы и вместо своей мертвой сообщницы подбросить тело Димы Головы, а затем довести до ушей тех, кого это интересовало, информацию о том, что я его разыскивал. Ну а труп Гены Корсака идеально вписывался в эту новую схему, поскольку старую сам же Гена и поломал. Теперь все убитые так или иначе попадали в сферу интересов Павла Никитина. Полиции оставалось только прессовать его и разыскивать меня. Демон аплодирует.

– Погоди, почему опять Демон? Мы же говорим про Шульгу. Твои умозаключения, конечно, не доказательство, но есть все основания за него взяться. Давно пора, кстати…

– Бессмысленно. – Горелый бросил окурок на пол и растер носком ботинка.

– Почему?

– Потому что я опять ошибся. Вольдемар Шульга – это не Демон. Вернее, Демон – это не Вольдемар Шульга.

Снова повисла тишина. Ее нарушало только шуршание мелкого дождя по крыше и посвист ветра, задувавшего в выбитое окно. Сквозняки разгуливали по дому, иногда тихонько позвякивая осколками стекла, которыми был усеян пол.

Зарудный ждал продолжения, но Горелый не торопился. Очевидно, ждал, чтобы подполковник сам продолжил разговор. И тот не выдержал:

– А кто же тогда? Не тяни, Шахерезада гребаная!

– А вы, Семенович, оказывается, сказки любите.

– Начал – так говори, Сережа. Я и в самом деле хочу дослушать твою сказку до конца. Почему ты отбросил кандидатуру Вольдемара?

– По целому ряду причин. Хотя бы потому, что, пока я бился головой об стену, поняв, что позволил себя развести, как последний лох, люди Вольдемара последовательно и методично сделали то, что предложил сам Воля: проверили факты биографии Николая Коваленко, человека с такой распространенной в Украине фамилией. Кого они при этом подключали, кому занесли – меня не интересует. Потому что в любом деле главное – результат. А результата Вольдемар ожидал от меня. У него в команде есть кто-то грамотный – все проанализировал и подытожил, составил что-то вроде докладной записочки, подшил к ней пару ксерокопий, и все это передали мне в качестве информации для размышления. Читая все это, я по ходу понял, что нечего на Волю грешить – есть грешники посерьезнее. А тут и Никитин расстарался: пока я умножал два на два, изучая эти бумажки, появилась информация об Олесе. Оперативная, за серьезные деньги, соответствующим образом проверенная – какая цена, такой и товар. Никакая она не пророчица, хотя косила под всяких там ворожей и целительниц, за что привлекалась к уголовной ответственности и даже посидела, правда, недолго. Настоящее имя – Коровченко Александра Никитична, шестьдесят восьмого года рождения. В настоящее время, скорее всего, мертва – Демону уже ни к чему ее «предсказания». Но к ней мы вернемся попозже, ладно? Потому что на основании подробностей ее биографии точку еще рано ставить, да и они не вполне меня убедили.

– В чем?

– В том, кого следует считать Демоном. А он и в самом деле личность в какой-то мере демоническая, как бы громко это ни звучало. Только подобный тип мог закрутить все это таким образом. И только демоническая личность могла быть настолько уверенной в себе, чтобы не верить в то, что кто-то может ей противодействовать. Демон плел паутину, а я пер наугад и напролом и постоянно вынуждал его менять свои планы – как, к примеру, позапрошлой ночью на этом самом месте.

– Знаешь, Горелый, мне все это начинает надоедать. Хотя… лучше уж выговорись здесь, с глазу на глаз со мной, чем потом всю эту лапшу вешать на уши прокурору. Он тебя и слушать не станет. Так что там у нас с Демоном?

– Пожалуй, лучше начать с Николая Коваленко. Потому что все это и в самом деле с него началось. Потерпите немного, Семенович, я скоро закончу. Я эту историю рассказываю так, как мне ее преподнесли, за что купил – за то и продаю. На самом деле в папочке все не так буквально изложено, но разумному человеку много не надо, чтобы сообразить, что к чему…

В общем, так. В конце две тысячи пятого, когда страна готовилась к первым парламентским выборам после Оранжевой революции, был в Конотопе один местный политический активист – Алексей Иванович Воропай. В течение целого года он поддерживал оппозиционное демократическое движение, участвовал в пикетах, митинговал, ну и на том, первом еще, Майдане стоял – куда ж без него! Заслуги Воропая оценили – сделали местным руководителем, не последним человеком в городе. Только тесно стало Алексею Ивановичу в родном Конотопе, и нацелился он даже не на Сумы – на Киев. Постоянно вращался там, пытаясь пробиться в один из партийных списков, по возможности, в проходную часть. Что это такое – не знаю, нам, зэкам, не положено…

– При чем тут вообще Воропай? Ты соображаешь, что плетешь?

– Я пока ничего еще не сплел, Семенович. Слушайте дальше. Присосался наш Воропай к одной дойной политической корове, но там у вымени таких, как он, телят – хоть задом ешь. И бог знает, как сложилась бы карьера конотопского политика Воропая, если бы племянник киевского партийного лидера, от которого зависела Воропаева судьба, не приехал на святого Николая погулять к какому-то своему дружку в Конотоп. Гуляли эти вельможные подсвинки, как у них водится: бухло, марихуана, кокаин, сауна – а потом по-новой, по кругу. Кончилось тем, что высокопоставленный племянник изнасиловал одну девушку. Не то чтобы она была такой уж целомудренной или не понимала, в какой компании оказалась, но просто в какой-то момент девушка отказала нашему племяннику, потому что ей больше понравился другой парень. Тут панычи потеряли всякую осторожность. Произошло все это при свидетелях, среди которых каким-то образом оказался и наш Николай Коваленко. Видите, как далеко я зашел.

– Давай дальше…

– Николай в том же заведении что-то отмечал со своей компанией, услышал крик девушки, бросился на выручку. Нет, он не первым туда ворвался – он был не из героев, а вместе с остальными, просто не желал стоять столбом, как говорится. Кто-то вызвал ментов, те нагрянули на удивление быстро и повязали всю эту бражку. И пока выясняли, что и как, панычи вконец оборзели и завелись с ментами. Ну, я не буду рассказывать, что такое заводиться с нашими патрулями, на себе прочувствовал. Ясное дело, при таком повороте событий изъяли у них и травку, и кокс, и даже ствол у кого-то нашелся, хоть и травмат, но все равно незарегистрированный. Как вы думаете, Семенович, нужен был дяде этого подсвинка, лидеру политической силы, широким фронтом идущей на парламентские выборы, такой громкий скандал? Племянник-то, сукин сын, ту же фамилию, что и он носил. Но дело уже набрало такие обороты, что уладить его оказалось не так просто. Вот тогда и пригодился известный конотопский политик Алексей Воропай. Сам я при этом не был, свечку не держал, но, судя по тому, где сейчас находится пан Воропай, не сомневаюсь: тут же начались торги. Воропай улаживает дело в Конотопе, а за это его вносят в проходную часть избирательного списка, или как там это называется.

Отработал он свое будущее депутатство по полной. Официально закрыть дело об изнасиловании и прочем, как раньше, было невозможно: а как же – демократия, милиция с народом, не старые кучмовские времена. Поэтому Воропай предпочел неофициальный путь решения проблемы. Доверить это деликатное дело он мог только одному человеку. И этот человек начинает методически обрабатывать свидетелей, одного за другим, чтобы те отказались от показаний и все забыли. Обратите внимание: не за деньги, купить Коваленко и его компанию никто даже не пытался. Они бы, может, и взяли по тысчонке зеленых и обо всем забыли… Но нет – их начали прессовать. Как молодогвардейцев в Краснодоне. Причем требовали не просто отказаться от показаний и все забыть, но и свалить из Конотопа как можно дальше. Если не навсегда, то хотя бы на несколько лет.

Вот поэтому Николай Коваленко вместе с молодой женой Галей по-быстрому свалил в Шостку. Между прочим, Семенович, когда понадобится подтверждение моих слов, требуйте эксгумации тела Коваленко – у него на правой руке два пальца раздроблены. Их дверью зажимали… – Он выдержал паузу. – Да, собственно, о чем я? Вы ж все это отлично знаете. Сами и зажимали, Владимир Семенович. Ведь это вы гасили то дело, правда?

Зарудный молчал. Он уже давно осознал серьезность намерений Горелого и сейчас клял себя: недооценил, недооценил аналитические способности бывшего опера.

– Нечего сказать, подполковник Зарудный? За это вас и отблагодарили – званием и должностью. Воропай – народный депутат, вы тоже при власти, все вроде путем. Так бы все и продолжалось, но тут Коваленко вернулся в Конотоп. А вот что там дальше произошло, с чего вдруг вы решили зачистить его окончательно – убейте, не знаю.

Это «убейте» Зарудный пропустил мимо ушей.

– Ты что, Сережа, в самом деле считаешь меня Демоном?

– Неважно, что я считаю. Вы сами себя им считаете. Ладно, не стану гадать, буду говорить только о том, что знаю точно. А знаю я вот что: Олесю, она же Александра Коровченко, впервые посадили за мошенничество именно вы, когда еще трудились в соответствующем отделе. Это потом вам надоело с аферистами возиться – не ваш калибр, не демонический. Но достоверно известно – и за эти сведения, подчеркиваю, серьезные деньги заплачены, – что сначала вы раскрутили Олесю по полной, а отделалась она малым сроком. Потому что поделилась с вами всей известной ей информацией. Думаю, когда она вышла на волю, то первым делом обратилась за помощью к вам. Вы же своих не сдаете, я тому свидетель. Скорее всего, вы решили попридержать ее про запас – как мелкий козырь в рукаве. И вот наконец она вам пригодилась, со всеми своими способностями. А способности у нее были, по крайней мере актерские, ну и психологом-любителем она была неплохим.

Сергей перевел дух и неожиданно перешел с подполковником на «ты»:

– Но, Зарудный, даже это, как я уже говорил, не главное. Прокололся ты всего несколько часов назад. Но по-крупному. Потому что, несмотря на то что происходило вокруг, ты все равно считал себя выше всех. Вот и утратил бдительность. Помнишь, приняв мой звонок, ты сказал: «Привет, Сергей»?

– Идиот! Просто узнал твой голос.

– Это ты самоуверенный идиот, – не сдержался Горелый. – Ты знал, кто звонит, еще не услышав моего голоса, просто глянул на экран и увидел известный тебе номер телефона. А его зафиксировала твоя сообщница, ведьма Олеся. С этого номера я связывался не с кем-нибудь, а с Олесей, и она скинула его тебе. Так что ты действительно прокололся, подполковник, потому что никому из наших общих знакомых этот номер не известен и знать ты его не мог!

– Почему? – вырвалось у Зарудного.

– Да потому что, кроме убитого Андрея Шполы, у нас вообще нет общих знакомых, которым я мог бы позвонить по делу! Этот телефон дал мне Никитин, аппарат считался конспиративным, и пользоваться им я мог только в крайнем случае, потому что и до того, как меня объявили в розыск, я находился на полулегальном положении. Светиться с ним я всячески избегал и правильно делал, как видишь. Так что этот мой номер знали только три человека, и все они не имели никакого отношения к полиции!

Стало так тихо, что зазвенело в ушах.

Казалось, даже ветер угомонился. Но в висках у Владимира Зарудного эта тишина отдавалась колокольным звоном. Тем не менее он быстро справился с собой и, сохраняя внешнее спокойствие, спросил:

– Ну и чего ты хочешь? Зачем позвал сюда? Ради дешевых киношных эффектов? Разоблачений, как в детективах для быдла? Обвинений, которых никто, кроме меня, не услышит и в которые, само собой, никто не поверит?

– Сейчас поясню, – ответил Горелый, переступив с ноги на ногу, ему надоело стоять на одном месте, хотелось размяться. – Просто бросаться обвинениями действительно глупо. Но сначала скажи мне, подполковник, прав я или нет, и если прав, то насколько, а главное, зачем это все? Чем и кому мешал Коля Коваленко? Тебе или депутату Воропаю, теперь уже лидеру молодой политической силы, которая, как я слышал краем уха, уже и сама в Раду нацелилась?

– Ты серьезно? – Похоже, Зарудный был искренне удивлен. – Ладно, давай доигрывать до конца. – Он тоже изменил позу, сделав при этом шаг в сторону Горелого. – Хочу отдать тебе должное, Сережа, а также возможностям банкиров и бандитов славного города Конотопа: они накопали немало такого, из чего в твоей совсем неглупой башке сложилась довольно правдоподобная картина. Придурку Коваленко и в самом деле пришлось заткнуть пасть. Платить ему – слишком жирно для него. Зачем, если есть полиция? Я поработал с мелкими засранцами из его компании, и те от всего отказались. Даже умотали из города – расползлись кто куда. Только Коля, мудак, вернулся и замутил тут бизнес. И все бы ништяк, но обанкротился он – кризис, блин. И с банком проблемы. Саша Момот – большой мастер их разруливать. Это ж наша специфика, Сережа, – давить, давить на всех, хоть ты в розыске служишь, хоть в охране банка. Но Коваленко, ко всему прочему, еще и телевизор смотрел. И какого-то рожна вдруг решил напомнить Воропаю о старой истории с изнасилованием. А то, что за поломанные пальцы ему следует тому же Воропаю «спасибо» сказать, я и тогда от него не скрывал. Ну а с коррупцией же у нас, как известно, на Майдане покончили, вот Коля и решил: теперь другие времена. Напомнил Воропаю, что дядюшка насильника все еще при власти, высоко стоит, а племянник его фамилию носит. Пресса сейчас все подряд печатает, ничего не боится. Вот он и пригрозил предать гласности то, как в две тысячи пятом в Конотопе спускали на тормозах одно громкое уголовное дело, в котором упоминались известные имена. Не знаю, как это подействовало на вельможного дядюшку, но Воропай точно штаны намочил. Потому что когда звонил мне, не говорил, а вопил как резаный: «Заткни там у себя рты кое-кому!»

– И ты, понятно, заткнул?

– Как видишь. Собрать установочные данные на Коваленко и его семью мне ничего не стоило. Даже оперсостав привлекать не пришлось: полно нештатных информаторов. А рты затыкать надо было однозначно, причем навсегда. Тот, кто не смолчал один раз, обязательно вернется к этой теме. А проблемы с властью мне ни к чему.

– Сам, что ли, в Киев мылишься, а, подполковник? Должностишка в министерстве? А иначе какая тебе от Воропая польза?

– А этого тебе, Горелый, никогда не понять. Поэтому и объяснять не буду. Хочешь уловить суть – слушай. Так вот, тупо убить Колю мне было не с руки. Я ведь до последнего не хотел его мочить – Олеся должна была только предупредить его, как следует напугать. Люди боятся необъяснимого, это тебе не тупые угрозы по телефону: «Заткни хлебало, иначе башку оторву!» А Коваленко поперся в полицию заявление писать. Потом почему-то передумал, сдуру позвонил мне – надо, мол, встретиться… Ты только представь, Горелый: этот дятел настолько утратил чувство реальности, что начал меня – меня! – шантажировать! Говорит, мол, знаю, что вы теперь начальник уголовного розыска, но это меня не остановит, я все о вас выложу, все вы одна банда! Ну не детский сад?

– Как он на тебя вышел?

– Без проблем, Сережа. Я, как только он в город вернулся, встретился с ним в приватной обстановке, напомнил о себе, телефончик оставил. Он ведь знал, что я из полиции и не на последней должности. Не заморачивался я никогда такими, как Коваленко, ясно тебе?

– Мне другое ясно. В тот день в дежурной части, когда Коваленко шел заявление писать и на нас с Андреем наткнулся, ты как раз Шполе звонил, меня разыскивал. И Шпола назвал при Коваленко твою фамилию и должность. Потому-то Николай и сдал назад. На фиг это заявление, если оно по-любому к тебе попадет? Толку все равно не будет. Но он кое-что сообразил и попытался использовать последний шанс – отыграться хотя бы за поломанные пальцы, самому себе собственную значимость продемонстрировать. Впрочем, ни на что он особенно не надеялся, хотя и стыдился малодушия, которое проявил в той ситуации. Как же так: в стране борьба с коррупцией, а он, пострадавший от нее, молчит? Примерно так же и покойный Гена Корсак действовал, доказывал себе: я тоже кое-что могу! И оба, наивные, сложили головы. И оба погибли от твоей руки.

– Красиво излагаешь! – сказал Зарудный. – Хотя на самом деле все выглядело иначе. Осточертел мне этот Коваленко со своим, как ты выразился, желанием что-то значить. Влепил я ему пулю в башку, пистолет, само собой, выкинул. Остальное тебе известно.

– А зачем ты труп к дому подбросил? Что, не мог Коваленко просто исчезнуть? Наглядная агитация?

– И это в том числе. Если бы он просто исчез или его тело обнаружили бы где-нибудь за городом, эффект, согласись, был бы не тот. – Зарудный явно гордился собой. – Оставалось дело закрыть – и в архив. Тем более что речь шла о каком-то пророчестве, а у нас с нечистой силой связываться не любят. Но тебе, Горелый, все-таки свербело в одном месте. Вдова Коваленко тебе Олесю сдала. Вот и пришлось продолжать спектакль с пророчествами, а дело мало-помалу сворачивать.

– Ты намеренно послал по следу Бородули именно Шполу?

– А кого ж еще? Ты же сам подключил его к этой теме, Горелый! С Галиной я работу провел анонимно, она и так каждого куста боялась.

– Погоди, ты, что ли, и голос менял, артист?

– А то! – Зарудный немедленно продемонстрировал свои способности, заговорив глухо и утробно, словно из бочки: – Ну а кое с кем из людей Момота тоже пришлось работу провести. Среди болванов, вообразивших себя крутыми охранниками, всегда найдется хоть один трус, который испугается наезда со стороны начальника угрозыска. Кому охота со мной ссориться?.. – Голос подполковника зазвучал нормально, при этом он приблизился к Горелому еще на шаг. – Бородулю тоже я накрутил, и тоже анонимно. Предупредил: подозревают и разыскивают. Но не полиция, а бандиты. Он поверил – рыло ведь в пуху, я же его «послужной список» предварительно изучил, прежде чем включить людей Никитина в схему.

– А со Шполой… С ним как вышло?

– Проще, чем ты думаешь, Сережа. Он четко выполнял приказ – регулярно докладывал о ходе расследования лично мне. Диму Голову как его стукача я вычислил уже давно, да тот особо и не шифровался. Подбросил ему информацию, которую следовало передать Шполе. А когда Шпола засел возле дома, дал знать Бородуле, что его там пасут, дана команда стрелять на поражение. Бородуля запаниковал и, когда увидел мужчину в штатском, который пытался его остановить, ясное дело, решил: бандит, боевик. Самым сложным оказалось просчитать с минимальной погрешностью, когда «Беркут» подоспеет. Ну а те рады стараться – уложили на месте вооруженного и опасного уголовника. Я, признаться, даже и не рассчитывал, что так все сойдется и дружок твой погибнет. Дело Коваленко, как ты правильно заметил, и без того по-любому закрыли бы. Но тут ты снова, черт бы тебя побрал, поперся к его вдове. Пришлось использовать все возможности. Теперь-то ты, салага, хотя бы понимаешь, сколько их у меня?..

– Ты и в самом деле Демон, – произнес Горелый. – И кичишься этим, как несчастный Коля Коваленко гордился своими якобы смелыми поступками. На самом деле играл в эти игры ты, Зарудный, ради собственного удовольствия. А заодно доказывал своим покровителям-политикам, какой ты умный и всемогущий. Но, как я сейчас вижу, не это главное. Ты же все это мне рассказываешь – и сам от себя в восторге! Где Олеся?

– Закопана. Обещаю и тебя прикопать рядом.

Резкое движение – и Зарудный стал почти вплотную к Горелому, направив ствол «макарова» ему в висок, а левую руку вытянув вперед ладонью вверх.

– Все из карманов, умник! БЫСТРО, КОМУ ГОВОРЮ! Иначе придется покойника обыскивать, а я этого не люблю.

Пламя свечи мерцало и клонилось в разные стороны.

Его тревожили сквозняки, однако погасить не могли. И при таком освещении Сергей Горелый видел перед собой черное, чернее всех темных ночей на свете, отверстие ствола пистолета – и больше ничего. Даже широкая фигура Зарудного как бы отступила на задний план. Чернота эта была очень красноречивой, красноречивее любого оратора. Ствол совсем рядом, оттуда тянуло могильным холодом…

– Ну! – повторил Демон.

Сергей чересчур поспешно сунул руку в правый карман куртки.

– Стой! Куда?! Медленно, сука!

Движения Горелого замедлились. Он вывернул правый карман – оттуда вывалилась полупустая сигаретная пачка, упала на подгнившие доски старого, наверняка никогда не перестилавшегося пола.

– Другой карман! Шевелись!

Этот оказался пустым.

– Штаны!

– Снимать, что ли?

– Поговори еще! Карманы штанов!

Там тоже ничего не оказалось, кроме мобильника. Горелый сам вложил телефон в руку Зарудного. Отступив на полшага и на всякий случай предупредив: «Стой, где стоишь!» – подполковник нажал на кнопку, вошел в меню, проделал еще пару манипуляций и проговорил с нескрываемым облегчением:

– А я думал – ошибся. Это тот телефончик, что тебе Никитин подогнал, это ясно. Аппарат дешевенький, но диктофончик здесь неплохой. И у тебя, мудак, он был все время включен. Ты кому голову морочить собрался, чмо болотное?

Горелый молчал. И в самом деле, что тут скажешь?

– Сам же Демоном меня окрестил, – продолжал Зарудный, – должен был догадаться, что я такие вещи на раз просекаю. Еще когда ты завел этот разговор, я подумал: не стану пока валить, послушаю. И вижу – не прогадал. Дурака он тут мне включает: откровенный разговор один на один, давай – исповедуйся перед ним! Тоже мне, поп! Захотелось напоследок поиграть в дешевого детектива? Все мы кем-то себя воображаем, Горелый, крутыми хотим казаться! И Коля Коваленко, и пацан этот из банка… Ты что думал – запишешь мои откровения, а потом начнешь торговаться? Кретин, ты ж по-любому отсюда не вышел бы, даже если б я не просек твой финт с диктофоном! Это разве не ясно? Ну а вообще ты молодец, хвалю. Хорошо держался, когда слушал, как все было с твоим дружком. Я думал, не утерпишь, полезешь на меня с кулаками или в горло вцепишься. Тут бы я тебя и… Ну, все равно один конец. Смерть тебе Олеся предрекла, пророчества ее сбываются, надо быть последовательным… Кр-ругом! Руки на стену, ноги раздвинуть! ШЕВЕЛИСЬ!

Горелый покорно, хоть и медленно, развернулся, положил ладони на стену, уперся как следует, машинально напряг мышцы – проверил, спружинят ли, когда понадобится.

– Жаль только, что тебя никогда не найдут, как и ту ведьму. В этом случае для меня выгоднее бесследное исчезновение. Ты-то вообще в розыске – подбросил я своим работенку…

С этими словами подполковник, коротко размахнувшись, с силой шваркнул телефон об остатки кладки старой печи, торчащие в углу, после чего приставил ствол к затылку Сергея.

– Ну, кажется, все, Горелый…

Тот тоже понял – все закончится прямо сейчас, не успеет он сосчитать до десяти.

Нельзя было больше тянуть.

Он резко подал голову назад, сильнее уперся затылком в ствол, а затем моментально, пока Зарудный не опомнился, дернул головой вправо, почувствовав, как рвется, сдирается с черепа кожа с волосами. Одновременно он оттолкнулся от стены и, слегка присев и изогнувшись назад, изо всех сил нанес удар головой, точно зная, где в этот момент находится лицо врага.

Зарудный был выше Сергея.

Когда проводишь этот «гангстерский» прием, важно попасть в самый центр лица, в нос: неожиданность, оглушающая боль и хлещущая потоком кровь моментально повергают противника в шок. Но из-за разницы в росте удар Сергея пришелся ниже – в челюсть, губы, зубы. Нанося его, Сергей почти одновременно развернулся вокруг своей оси, занимая позицию для атаки.

Палец ошеломленного Зарудного все-таки нажал на спусковой крючок.

Грохнул выстрел.

Пуля впилась в стену.

Одновременно со звуком выстрела в дом ворвались трое мужчин, один из которых был на голову выше остальных – тот самый громила, великан – человек Вольдемара. Заметались лучи фонариков – это невольно напомнило Сергею рыцарей-джедаев со световыми мечами, хотя и пистолеты в руках мужчин тоже были. Бесцеремонно оттолкнув Горелого, великан ослепил подполковника лучом фонаря, а двое других обезоружили его и прижали к стене.

– Не ждал? – тяжело дыша, спросил Горелый. – За Шполу и за всех остальных расплатишься прямо сейчас. Благодарю за внимание!

Его трясло мелкой дрожью – в крови клокотал адреналин.

Хотелось всадить в Демона всю обойму, а перед тем врезать в сытую подполковничью морду, сбить его с ног – и топтать, топтать, топтать!.. Может, он так бы и поступил, и даже эти трое, включая боевика-великана, не остановили бы его, но позади послышался спокойный голос:

– Все, начальник. Поигрался – и харэ. Теперь песочница наша.

В мерцающий свет через порог шагнул Вольдемар Шульга. Его кашемировое пальто было расстегнуто, руки в карманах, стекла очков отражали блики фонарей и язычок пламени свечи на подоконнике.

– Хороши игры! – огрызнулся Сергей, но шагнул в сторону, уступая дорогу своему неожиданному партнеру.

– Ну а что? – не меняя тона, сказал Воля. – Ведь поиграл, поиграл с тобой Горелый, а, Демон? Вернее, мы поиграли. И запись велась, причем не только на ту игрушку, которую ты расколотил. Там, – Вольдемар кивком указал куда-то за плечо, – в посадке, машина стоит. На начальнике – радиомикрофончик с горошину, чудо техники. А в машине – приемник. Хитрый такой прибочик: ловит сигнал и записывает на расстоянии до километра, а тут и трехсот метров не наберется. Так что аудиоверсия вопросов, которые задавал начальник, и твоих исчерпывающих ответов ныне существует в виде минимум двух качественных экземпляров – оригинала и страховочной копии.

– Если бы я… Если бы я его сразу…

– Да, был такой риск, – согласился Воля. – Но начальник сам на него пошел. Предположил, что тебе будет интересно все до конца выслушать. Ну и мы, ясное дело, подстраховались: ты все время был на прицеле. Знаешь такую штуку – СВД с ночным прицелом? Мыслей она не читает, но специалист у меня такой – ты бы и дернуться не успел, реально.

– Так, значит, – пробормотал Зарудный. – Сговорились… Обложили… А теперь что? Торговаться будешь? Давай, Воля, банкуй, твое право.

– А о чем нам с тобой договариваться? – с веселым любопытством поинтересовался Воля. – Тут уже много всякого наговорено, но и я хочу тебе кое-что пояснить. Поймешь, не поймешь – мне плевать. Потому что мне не интересно, какие выводы ты сделаешь из того, что я скажу, и успеешь ли сделать. Ты тоже послушай, начальник, – повернулся он к Горелому. – Тебе, в отличие от бывшего Демона, это еще пригодится.

– Ты чего его начальником зовешь? – Подполковник даже в такой ситуации, признавая свою полную беспомощность и тотальный проигрыш, все равно пытался держать марку и не терять остатков достоинства. – Фуфел он последний, ты-то должен соображать!

– Как видишь, не такой уж и последний и далеко не фуфел. – Воля снова сосредоточился на Зарудном. – А начальник он, в отличие от тебя, реальный. Думаешь, это ты начальник? Кто тебе сказал? Твои наставники в ментовской академии? Или дружбан твой – тот самый, гнида из Рады? Ну какой из тебя начальник? Начальника можно убить, можно покалечить, запугать можно – он такой же человек, как все. Ему можно даже приличную зарплату положить за то, что хорошо руководит. Но купить настоящего начальника – во! – Воля выставил перед собой согнутую в локте руку. – А тебя купили. Причем даже не за деньги, хотя, думаю, бабло тебе заносят регулярно. Иногда за дело, а чаще – просто так. Ты же служил тем, ради кого ломал пальцы таким, как Коля Коваленко. Пусть он был не особо умный, пусть серенький и меленький, но ведь лично тебе он ничего плохого не сделал. Да и вообще никому. Но тебе сказали – ты исполнил. Так что не начальник ты, а обслуга. И остальные, такие, как ты, – слуги и прислужники. И понимаете это, потому и беситесь. А на самом деле хозяева в городе – мы. Я, тот же Паша Никитин. Вот, кстати, кого я считал фуфлом, а он вполне приличным человеком оказался. Ведь мог же приятеля твоего бывшего, Саню Момота, сдать, наверняка долго колебался, трусил… Но видишь – выдержал, устоял…

А система ментовская, которую ты и тебе подобные выстраиваете под себя, хоть и не выходит у вас ни хрена, на нас работает за милую душу. Потому как оказывает услуги, за которые мы платим. А мы без крайней надобности, пока уж совсем не припечет, никого не судим, не сажаем, заказных дел не фабрикуем и – тем более – не закрываем. Может, у нас и не так, как в Европе и Штатах, зато по-честному, потому что беспредел сдох в девяностые. Там он сам себя и похоронил. Вот что я вам всем хотел сказать.

Вольдемар снял очки и снова повернулся к Горелому:

– Иди себе, начальник. Дальше мы сами. Ты свое дело сделал.

Это было сказано так, что возражать или спорить не было никакой возможности.

Напоследок Горелый подошел к Зарудному, которого держали за руки люди Вольдемара Шульги, молча взял у великана фонарик и осветил лицо подполковника, пытаясь прочесть на нем что-нибудь такое, отчего в душе шевельнулось бы хоть малейшее сомнение: вот сейчас я поступаю неправильно, это ошибка, надо не так.

Зарудный взглянул на него, презрительно сплюнул и отвернулся.

Ладно, пусть.

Вернув фонарик, Горелый не спеша вышел из дома.

Шел прямо, не оглядываясь, на ходу до верха затягивая молнию своей пятнистой куртки и поднимая воротник.

И напряженно вслушивался в тишину, ожидая, когда за спиной сухо щелкнет выстрел.