Неделю спустя все они собрались на неформальное совещание на помосте. Поблизости стояла маленькая портативная печка, получавшая энергию от этернаэлемента и придававшая помещению неуместно домашний вид. Скоро, подумал Флинкс, они станут развешивать выстиранное белье. Ученые нашли, что удобнее спать и есть там, где они работали, вместо того, чтобы проделывать каждый день прогулки до краулера. Они могли бы подогнать краулер прямо к подножию помоста, но при всем, что они знали, сами сиденья могли играть какую-то важную роль в работе Кранга. Кроме того, превращать часть обстановки этого места в мусор казалось едва ли самым лучшим способом к раскрытию его тайн. И очень хорошо, что они этого не сделали, так как спящая машина могла отметить этот жест как враждебный и немедленно предприняла бы надлежащие действия.

Домашнюю атмосферу усугубляли запахи жарящегося бекона с яйцами и джуквила для Трузензюзекса. В данный момент Ата и Сиссиф готовили ученым обед. Это оказалось необходимым после того, как все мужчины продемонстрировали необычайную неумелость в работе с прибором, который 90 процентов работы выполнял сам. Отлично зная, что он мог бы управиться с ним лучше, чем любой другой, Флинкс, когда ему предложили попробовать, сослался на неведение и отказался. Он не испытывал ни малейшего желания быть связанным работой повара, особенно тогда, когда мог проводить время, наблюдая, как двое ученых анализируют изумительные внутренности машины.

— Эта штука становится с каждым днем все невероятней, — говорил теперь Цзе-Мэллори. — Вы знаете, мы нашли ходы во всех углах здания, где машина исчезает в стенах.

— А я-то гадал, куда это вы исчезали, — сказал Малайка.

— Они тянутся, не знаю насколько далеко под нами. При всем, что я могу определить, — к центру планеты, хотя я бы подумал, что жар сделает подобное расширение невозможным даже для тар-айимов. И мы не имеем также ни малейшего представления, насколько далеко она простирается на горизонтальном уровне. До океана? Под него? Нам там, знаете ли, пришлось нелегко. Там сплошные лестницы, лесенки, спуски и ничего, спроектированного для рук человека или транкса. Но, помогая друг другу, мы все-таки справились. Там, должно быть, есть где-то механические лифты, но мы не могли их найти. Впервые мы спустились вниз три дня назад… извиняемся, что встревожили вас. Полагаю, нам следовало упомянуть, куда мы отправляемся, но мы сами не знали и, разумеется, не ожидали, что будем бродить так долго. Волнение минуты победило наше чувство времени. Мы шли более-менее прямо вниз, останавливаясь только дважды на три часа и на время сна. Эти трубы или что бы там ни было, — он показал на радугу выстроившихся над ними гигантов, — продолжаются под полом и спускаются на уровни, до которых мы не добрались даже в самой дальней точке нашего путешествия. Большинство механизмов оказались совершенно не знакомыми для нас, а мы, осмелюсь заявить, знакомы с тар-айимским дизайном не хуже любого в Рукаве. Но большая часть этого добра нам явно не по зубам. Неподалеку от поверхности автоматика становится практически сплошной. Дальше вниз она разжижается, чтобы стать узнаваемой в смысле различия отдельных компонентов. Вся она выглядела с иголочки новенькой. Металл во многих местах был теплым, подтверждая то, что мы все время подозревали. Она постоянно подпитывается энергией. И там, должно быть, миллионы километров проводов. И все же мы понятия не имеем, что она делает, капитан. Я сожалею об этом больше, чем когда-либо сможете печалиться вы, но вы можете утешиться знанием, что чем бы она ни была, она, несомненно, самая большая и самая лучшая из своего типа.

На этом заметно уставший Трузензюзекс и закончил рассказ. Последнюю неделю философ, работал в невероятном темпе, и возраст начал сказываться. На корабле он хорошо маскировал его своей энергией и юношеским духом.

— Неужели вы не смогли открыть ничего относительно ее функций? — взмолился Малайка.

Цзе-Мэллори вздохнул. В последнее время он делал это часто.

— По-настоящему — нет. Мы оба все еще склоняемся к теории музыкального инструмента. Однако против нее есть много беспокоящих нас аргументов.

Он посмотрел на Трузензюзекса, и тот подтверждающе кивнул.

— Же? — подтолкнул их Малайка.

— Хотя бы такой: мы не можем заставить себя поверить, что во время такого напряжения столь воинственная раса, как тар-айимы, посвятит столько усилий и материалов чему-либо несмертельной природы. Например, металл для таких дверей, должно быть, требовался для строительства кораблей. И все же ее привезли и использовали здесь. С другой стороны, мы знаем, что они испытывали огромную тягу к искусству. Вкусы их сильно клонились в военную сторону. Возможно, они почувствовали необходимость в проекте для стимуляции патриотического неистовства, и это был способ добиться его. Возможно также, что в этом имелись психологические выгоды, которые мы не можем и отдаленно представить себе. Если это кажется маловероятным, то подумайте об имеющемся у нас отсутствии доказательств для построения гипотез. Я и сам не готов поверить никакому из своих объяснений. И еще одно. Вы случайно не заметили необычного серебристо-золотого оттенка в атмосфере, когда мы спустились вниз?

— Нет… Да! — вспомнил Малайка. — Я видел его раньше на других планетах и поэтому не счел слишком неординарным. Это… были слои мбили, если я правильно помню…, они казались гуще большинства. Но я не видел тут причин удивляться. Я видел такие и учетверенные слои. А причиной их необычайной густоты вполне могло быть эрозионное воздействие этих вачави упепо, колдовских ветров.

— Верно, — согласился Цзе-Мэллори. — По-моему, это называется Ветроблеск. Как вы сказали, могло быть и естественное объяснение странной густоте слоев. Я вообще привлек к ним ваше внимание только потому, что на одном из достигнутых нами уровней мы нашли то, что, похоже, является частью огромной станции управления погодой. Среди прочего, некоторые приборы казались занятыми только хранением информации по этим двум уровням в атмосфере. У нас хватило времени только быстро осмотреть ее, так как нашей главной заботой являлся скоростной спуск. Но единственная причина, почему мы ее вообще заметили, заключалась в том, что металл там оказался очень теплым, выдававшим массу жара, и казался работающим на полную мощь. Это — нечто такое, что мы наблюдали только в очень немногих местах. Мы теперь думаем, что эти слои имеют какое-то отношение к действительной функции Кранга. Какой именно — не могу себе представить.

— Если говорить конкретней, — вступил Трузензюзекс, — эта штука, — он указал на прозрачный купол и лежанку под ним, — все больше и больше принимает вид центрального пульта для управления всей автоматикой. Я знаю, кажется трудным вообразить, что это чудовище управляется единственным существом, лежащим на той скамейке, но доказательства, кажется, поддерживают эту гипотезу. Я лично отношусь к ней скептически. Нигде поблизости от этой штуки нет никакой кнопки, рубильника или схожего устройства. И все же ее расположение и изоляция вроде бы подтверждают ее важность.

Пристальное изучение того шлема, или головного убора, или чего бы то ни было показывает, что он связан с тем, что может быть какой-то разновидностью сенсорного приемника. Если машина и в самом деле еще способна больше, чем на частичную активацию, тогда теоретически всего лишь приближение к этому передатчику должно произвести нужное воздействие. В действительном физическом контакте с оператором, кажется, нет необходимости. Так что тот факт, что размер и форма наших голов ни в коей мере не соответствуют черепам тар-айимов… по всей вероятности… не должен послужить нам препятствием.

— Значит, вы думаете попробовать включить ее, — сделал вывод Малайка.

— Мы обязаны это сделать.

— Но что если она настроена откликаться только на электромагнитные конфигурации, генерируемые мозгом тар-айимов?

— У нас нет никаких указаний, что для активации машины необходимы «электромагнитные конфигурации» любого типа, — возразил Цзе-Мэллори. — Но если окажется, что дело в этом и вы не сможете раздобыть живого и сотрудничающего с нами тар-айима, я очень сильно опасаюсь, что мы можем с таким же успехом упаковаться и отправляться домой.

Он пожал плечами.

— Я и Тру чувствуем, что путь прослеживания схемы завел в тупик. Мы можем продолжать ковыряться в этой куче сложностей тысячу лет — настолько она может быть завораживающей — и нисколько не приблизиться к пониманию того, как она действует.

— А если попробовать включить ее… разве это не может стать очень опасным? — спросила Ата.

— Это вполне может стать смертельным, моя милая. Мы решили это давным-давно. Например, там может быть обратная связь, способная… По этой самой причине и по нескольким другим я попробую включить ее первым. Если мы тем не менее не сумеем активировать ее и не возникнет никаких явных вредных последствий, то я не вижу причины, почему всем остальным не попробовать тоже.

— Только не мне! — громко заявила Сиссиф.

— Эй, минуточку, — начал было, не обращая на нее внимания Малайка.

— Извините, капитан, — вступил теперь Трузензю-зекс. — Бран прав. Возможно, наше образование не совсем подходит для оператора этой штуки, но знакомство с работами тар-айимов и то малое, что мы знаем об их психологии, могут помочь справиться с любыми способными возникнуть затруднения. Сожалею, но тут вовлечено слишком многое, чтобы позволить вам сделать первую попытку. Мы не на борту корабля. На данную минуту вы отклонены, капитан.

— Же! — прогромыхал Малайка.

Цзе-Мэллори шагнул ко входу в купол.

— Тогда давайте приступим.

— Вы хотите сказать, сасаа кууме? — переспросил Малайка.

Цзе-Мэллори остановился.

— Не вижу, почему бы и нет.

Он снова заколебался у входа и оглянулся.

— Я не ожидаю, что случится многое, не говоря уж об опасности. А если случится, то я не жду, что это будет большой защитой, но ради моего личного психологического комфорта сойдите, пожалуйста, все с помоста. Безусловно, на сиденьях, или в креслах, или что там это такое, должно быть достаточно безопасно. Тар-айимы явно пользовались ими, когда действовала эта штука, поэтому им полагается быть безопасными также и для нас. Теоретически.

— Социолог, против теоретической раны я не возражаю.

Малайка улыбнулся с явным намерением успокоить всех и присоединился к уходящим с возвышенного места к рядам «сидений» внизу.

Кроме Брана на помосте остался только Трузензюзекс. Официально он находился там для наблюдений, но он и Цзе-Мэллори знали, что если что-то случится, то от помощи инсектоида, вероятно, будет мало толку. Он сделал ритуальный глубокий вздох и вошел в купол.

Керамически-пластиковая плита стала знакомой после многих дней продолжительного и подробного изучения. Он взобрался на гладкую холодную поверхность и повернулся лицом к зрительному залу, слегка подняв голову. Из купола потолок монолита казался почти _ видимым. Возможно, прозрачный материал действительно давал легкое увеличение. Оно казалось незначительным.

Плита была намного длиннее, чем требовалось для размещения его долговязого худого тела. Она, однако, не подогревалась. Он обнаружил, что неуютно ерзает на твердой холодящей поверхности и желает, чтобы она превратилась в теплую постель. Это слишком походило на капсулы в лаборатории криогенного анабиоза.

— Сделай это по-быстрому! — скомандовал мозг телу.

Вонзая каблуки в неподатливую поверхность, он толкнул себя повыше. Одним движением его голова очутилась полностью внутри шлема.

Шлем принял бледно-красный оттенок, переходящий в желтый, а затем в светло-зеленый. Стал слышен легкий гудящий звук. Он явно исходил из самой плиты. Вот и все. Ни фейерверков, ни даже нескольких простых вспышек молнии.

Лицо Цзе-Мэллори в куполе кривилось, но явно от сосредоточенности, а не от боли. Странное дело, мозг его стал для Флинкса непроницаемым. Если купол и не производил ничего другого, то экранизировал мысли всякого, кто лежал под ним.

Двадцать минут спустя он вышел из купола, мотая головой, в то время как другие столпились вокруг него.

— Же? — спросил Малайка.

— Же? — переспросил выглядевший раздраженным социолог. — Ну, мы доказали одно. Если эта машина все еще способна функционировать так, как ей предназначалось, то этот шлем определенно является исходным пунктом.

— Я не могу поверить, что все это безумие построили для того, чтобы на пластиковом-головном уборе заиграли красивенькие разноцветные огни!

— Нет, конечно же, не для того.

Цзе-Мэллори тоскливо оглянулся на плиту и на опять ставший прозрачным шлем.

— Похоже, что я вроде способен активировать ее, но лишь в очень малой степени. В моем мозгу явно чего-то не хватает. Или, возможно, для этого требуется всего лишь определенного рода тренировка, о которой мы ничего не знаем. Я со своим мозгом попробовал все, что мог. Самогипноз. Упражнения Банда. Совершенно объективное сосредоточение. Открытое подсознание. Результаты вы видели. Или, скорее, отсутствие их.

— Вы что-нибудь почувствовали? — спросил Флинкс.

— Гмм. Да, странное ощущение. Не болезненное или угрожающее. Просто странное. Словно что-то пыталось проникнуть ко мне в голову. Щекотку снаружи мозга, едва заметную. А когда я попытался сосредоточиться на этом ощущении, оно ушло и спряталось. Должен сказать, что я разочарован.

— Же? Вы, может быть, думаете, что у вас монополия на это?

Коммерсант выглядел расстроенным, имея на это все основания.

— И что же теперь?

— Теперь я предлагаю попробовать остальным людям. По-моему, я с избытком продемонстрировал ее безвредность, если и ничего другого. Поддержание ее настроенности на мозг одного типа может вызвать благотворный кумулятивный эффект.

Один за другим остальные по очереди забирались под безобидный шлем. За исключением, конечно же, Сиссиф, отказавшейся даже приблизиться к нему. Малайка сумел вызвать сильное желтое свечение прозрачного материала. Флинкс действовал так же хорошо (или так же плохо, сказать не мог никто), как Цзе-Мэллори, только его цвет характеризовался также неровным пульсированием. Словно для опровержения утверждений Цзе-Мэллори, он вышел из купола с определенной головной болью. Ата и Вульф сумели вызвать светло-красный, почти розовый цвет. Им больше повезло, когда, наконец, сделал попытку Трузензюзекс.

В ту же секунду, когда эта стареющая радужная голова вступила в зону эффективности, мягкие цвета сразу же приобрели спектр от бледно-розового до темно-синего. Цзе-Мэллори пришлось отметить это, чтобы привлечь внимание всех. Повторяющиеся неудачи вызвали скуку. Теперь никто не скучал. Гудение из основания плиты сделалось четко слышимым даже за пределами купола. На одной из открытых панелей огромной серой массы машины начали слабо светиться огоньки. Шлем к тому времени принял темно-лавандовый цвет.

— Посмотрите на купол! — указал Флинкс.

На несколько дюймов в высоту купол светился сплошным немигающим малиновым цветом. Время от времени мягкий свет полз на насколько сантиметров вверх, а потом спускался обратно и исчезал в полу.

Час спустя Трузензюзекс, шатаясь, выбрался из купола. Цзе-Мэллори пришлось поддерживать философа за грудную клетку-б, так как ноги не держали старого инсектоида. Они вместе, пошатываясь, спустились к первому ряду чужих сидений. Лицо Трузензюзекса не морщилось, как у приматов, но обычное здоровое свечение у него в глазах погасло.

— Ты, брат, безусловно правильно определил это, — выдохнул он, — когда сказал, будто нечто пыталось проникнуть тебе в голову! Я опять почувствовал себя, словно юноша, пытающийся вылупиться из своей куколки. Уфф! Могу сказать, однако, что из этого ничего не вышло.

— Неверно, — возразил Флинкс, а Малайка подтверждающе кивнул. — Вы заставили сам купол светиться красным — во всяком случае, вокруг основания.

— Да? — последовал свистящий транксийский смех. — Полагаю, что это своего рода достижение. Изнутри я не мог этого заметить. Я сосредоточился довольно глубоко и со своими оптическим нервами не работал. Возможно, это значит, что мы на правильном пути.

Он повернулся лицом к Малайке. К его мускулам постепенно возвращались прежние силы.

— Капитан, я переиначу свое предыдущее утверждение. Дайте мне на это еще три-четыре недели, и я так или иначе выясню, сможет ли когда-нибудь транкс или человек управлять этой штукой. И окажется ваш вклад потерей или нет.

Малайка выглядел, скорее, смирившимся, чем подавленным. Его собственная безуспешная борьба с Крангом прибавила немного терпения, если и не дала других результатов.

— Бадо Джузи. «Еще не вечер». Старая поговорка в моей семье, господа. Вы уже сделали намного больше, чем я имел право надеяться. Работайте не спеша, господа, работайте не спеша.

Далеко внизу в тайных местах планеты лениво заворочалось сознание Кранга… Оно более полно рассмотрело импульсы, пробудившие Первичное Звено слабыми детскими зондированиями и давлениями. Даже в своем полу-спящем состоянии он был разумно уверен (вероят. 90, 97 — вероят. 8, 03, случайные факторы 1,00), что наверху присутствовал мозг первого класса. Единственный, способный пробудить Кранг к состоянию Ниазмы, или полной эффективности. Он явно предпочел пока не раскрываться. Машина подумала и позволила своим секциям, управляющим разумом, снова впасть в спячку в состоянии готовности.

Когда мозг будет готов, будет готов и Кранг.

В конце концов, именно таким его и создали.