19/IV. Размышляя, все больше убеждаюсь, что наш социализм очень национален. За границей, находясь в обстановке отпускника, а не работ­ника, мы сталкиваемся со сферой обслуж[ивания] и развлечений. Пора­жаемся и завидуем организации и по­рядку, деловитости и интенсивности работников. Но ведь тоже — в конто­рах, то же — на фабриках. Стало быть, требование напряженно работать вез­де. И если теперь поставить всех на­ших граждан в подобные интенсификационные условия, то больш[инство] из них взвоют и предпочтут постоять лучше в очереди за колбасой или за би­летом в кино. Да, русский человек ра­ботает не тяжем, а рывом, мы не любим систематического труда с равным на­пряжением (что и является основой за­падной цивилизации). Вот почему для нас легче построить спутник, или под­ковать блоху, или породить Булгакова, чем наладить элементарное массовое производство хороших авторучек.

28/IV. Прочел я тут мемуары Цедербаума²⁵. Личность он ничтожная, что, впрочем, и без мемуаров ясно. Но вот что любопытно: говоря о созре­вании своей революционности, этот «интернационалист» вспоминает не о страдающих рабочих (которых он не видел), не о злодеях банкирах и капи­талистах (евонный папа), эксплуатиро­вавших трудовой народ, и т.д. и т.п., а именно свое еврейство. Этот и только этот сюжет рассматривается им в важ­нейший период жизни, когда проис­ходит становление личности и избира­ется судьба.

4/V. Да, истинно: отношение к сио­низму — вот водораздел. В.²⁶ доказал это своим отказом нанести удар по Шатрову²⁷. А ведь находится под сильным моим влиянием! Значит, приходится еще раз удостовериться, что влияние (т.е. воспитание) — ничто в сравнении с природой. Воспитание может лишь как-то изменить природу (исправить, если угодно), но не больше. Дерево можно подстричь, скрестить с другим, но сделать из него железо или камень нельзя. А ведь В. же обратил мое вни­мание впер[вые] на огромную роль американских евреев в 1917 г. Джон Рид²⁸ в дневниках оставил записи об этом. В. же установил, что огр[омное] влияние на Керенского имел его лич­ный секретарь Соскин²⁹ (вспомним Рутенбурга³⁰, сиониста, «советника» Кишкина³¹). Фамилия Соскина иная, он родственник. большевика Зорина³², вместе приехали! А Ира³³ установила недавно наличие в Пгр. (Петрогра­де. — К.Т.) перед Февралем масонской ложи, в к[оторую] входили и два боль­шевика, один, по-видимому, Молотов (супруга!).

Как любят говорить люди из быдла на трибуне, «скажу о себе»: я уже лет 10 жду, когда падет сов[етская] власть, чтобы потом-то уж. Я только сейчас понял, что мой уход в сочинительство был бегством от активной деятельно­сти (впрочем, раньше я думал об этом). Итак, раз ждать падения власти отны­не не входит в мою программу, то ясно, что надо «делать дело». С опозданием, но все же время я не терял. Кое-что узнал и кое-что понял. Даю себе 1.5—2 года сроку, чтобы закончить Кр.³⁴, а потом — за дело. Или будет поздно. Да и сейчас уже поздновато.

В стране сложился левый центр и правый центр. И тот и другой, бледнея в оттенках, замыкаются где-то на пра­вительственных передних. И тот и дру­гой во взаимной борьбе апеллируют к прав[ительст]ву, ибо стороны отлично понимают, что главный враг — это оп­позиционный контрагент, а вовсе не власть. И именно, что апеллируют оба лагеря, а обвиняют в этом каждый дру­гого. И наконец: левый центр сильнее.

5/V. Излюбленный ныне аргумент в спорах: все относительно. И это имеет эффект подушки: любой удар «гаснет», как говорят волейболисты. Но вот именно подушка, как и всякая мертвая материя относительна: на ней можно успокоить усталую голову и ею же можно удушить человека. А для мира живого — нет, все именно не от­носительно. Добро и зло не относи­тельно. А адепта относительности я бы предложил посадить голым задом на горячую плиту, а когда адепт завопит, спросить его: батенька, что вы кри­чите, ведь все на свете относительно? А знаете, какая температура в ядерном котле?..

8/V. Давно я уже составил «пятер­ку» наиболее выдающихся людей фа­культета нашего³⁵(за послевоенное время). Критерий — слава, популяр­ность, известность. Именно это в наше время является шкалой жизненного успеха, а к этому, как производные, прилагаются уже деньги, влияние в об[щест]ве, почет, уважение, отчасти также власть и пр. Итак: Ремо Казакова³⁶, Корчной³⁷, Том Колесниченко³⁸, Алик Цомук, Коля Иванов³⁹. Я многим из наших список этот оглашал и воз­ражений в сущности не встретил. Кан­дидатами на 5-е место могли бы быть: Кузнец, Фурсенко⁴⁰, Волк⁴¹, Шкаратан⁴², я. Но бесспорно, что все мы Коле проигрываем. И еще: в «пятерке» ни один не прославился как историк. И правильно: академическая наука вещь нудная, никому не нужная, в принци­пе, чистая наука — это только для сво­его цеха, как чистое искусство — для искусства.

12/V. Есенин — это Шариков, обла­давший поэтическим дарованием.

Перечитываю «Вехи»⁴³. Это зерка­ло, которое они поставили перед фи­зиономией российского либерального интеллигента, и он отразился в нем во всем своем неприглядном виде, с пры­щами и угрями. Чего и говорить, рожа крайне несимпатичная. Но зеркало — не солнце, оно не согревает, под его лучами на ниве не взойдут новые по­беги, новая жизнь. А вот позитивного идеала — тепла, света — они и не дали. Ну, разве можно почитать программой их жалкие рекомендации о самосо­вершенствовании, о необх[одимости] искать истину и даже — главное, ка­жется, у них, — что истина выше обще­ственной пользы? Все это — выси духа, а не фонарь в тёмном политическом лесу. Дав широковещательные обеща­ния, они обманули читателя. И еще. Мысль, выраженная очень остро Гершензоном⁴⁴ (благословляю штыки и т.д.) глубоко антинародна. Но нельзя отрываться от почвы — народа, нель­зя презирать его — точно так же, как и обоготворять. И сегодня — Р. это хорошо выразил в своей статье⁴⁵ — «т[овари]щи» хотят на этом нас и изловить: да разве это быдло нас по­нимает, да мы с вами, с Эйнштейном и Эренбургом, мы, цивилизованные люди. Всякая власть от Бога, и она должна быть сильной, тогда народ бу­дет любить её, и тогда родятся Пушки­ны и Лобачевские и будет разбит На­полеон, а декабристы поедут в Сибирь.

Прочел сегодня «Смену вех»⁴⁶. Сильно. Талантливо. И очень узко. Чи­стое политиканство. «Вехи» по край­ней мере возносились к небу, ища, хотя и [не] найдя, там выхода. Эти — сплошь взор к земле. Очень много по­няли. Многое предвидели (редкий слу­чай в политич[еской]. публицистике!). Но не возвысившись, не попытавшись возвыситься к горним вершинам, оста­лись с низким горизонтом. Они ис­кали — и находили — объяснения ра­циональные. Но это — поверхностно: большев[истскую] революцию не по­нять без мистического анализа, ибо — я все больше к этому склоняюсь — Брон­штейну помогали нездешние силы. Как можно понять или даже попытаться понять, осмыслить революцию, даже не поставив вопрос о Боге, скомкав вопрос о нации и национальной куль­туре, не обмолвившись об иудеях?! И вот: они намеревались использовать большевиков в своих целях. Большеви­ки выжали из них то немногое, что они смогли им дать полезного, и — и убили потом и Ключникова⁴⁷ и Устрялова⁴⁸ (Ганелин⁴⁹ сказал).

Да, кстати: все «Вехи», конечно» умещаются в жилетный карман Досто­евского.

17/V. Если мне когда-нибудь при­дется издавать свой цитатник в крас­ной или красно-бело-синей обложке, то первым моим изречением будет: «Вся власть от Бога. Бунт — дело под­лое!» И сделаю к этой цитате приме­чание: рядовых бунтовщиков — сечь, главарей — сажать, а подстрекате­лей — вешать.

18/V. Нет, мы Ленина жидам не от­дадим! Он — наше национальное до­стояние, как Александровский столп или разбойничьи старые песни. И ещё: евреи только думали, что они правят Россией в 1917-37 гг. На самом деле именно они-то и служили приказчи­ками русского дела, полагая, что дела­ют это для себя. Когда они с помощью мощной своей еврейской организа­ции стали нести бациллы разложения из России на экспорт, они тем самым укрепляли русскую государствен­ность.

22/V. С большой пользой для себя изучал я материалы для главы о ра­бочих в Гражд[анской] войне. Кар­тина вот какая. Ситуация Шари­ков — Швондер в русской революции выглядит как эпизод из приключений Синдбада-морехода, когда какой-то бедный старичок попросил его перене­сти через ручей, а потом ездил на нем, на его шее. Швондер сказал Шарико­ву: понеси меня, я укажу тебе дорогу в социалистич[еский] рай. И оседлал Шарикова, и бедный Шариков таскал его по топям и кручам, худел и обдирал тело. Пролетарии, точно, поддержива­ли Бронштейна и К°, но исключительно ради их целей. И были замордованы в Гражданской войне, не приобретя ни­чего взамен.

А все-таки сменовеховцы навели меня на верную мысль: не евреи пра­вили русским государством, им (и другим) это только казалось. Русское государство заставило жидов служить своим целям. И если теперь, через пол­века прикинуть, выиграло ли русское еврейство от революции (несмотря на двадцать лет полного господства), то ответ, пожалуй, такой: нет, проигра­ло! При эволюционном течении собы­тий они бы приобрели в России, может быть, и больше. Ибо они очень уси­лились в конце прошлого — в начале нынешнего века. А в итоге сталинской контрреволюции они очень много по­теряли даже из того, что имели до ре­волюции.

24/V. Любопытно, что сумасшед­ший Дмитриев⁵⁰ стал патологич[еским] антисемитом. Он сказал, что у Пустынцева⁵¹ отец еврей, а у Голикова⁵² — мать.

14/VI. В среду, т.е. 11-го, обсуж­дали мой сценарий в «творческом объединении» <неразб. — К.Т.>. Из 7 присутствовавших (кроме меня) был только один русский, и тот Гусаров.

Болтовня для женщин — гимнасти­ка языка. Необходимая!

9/VII. «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Значит, это и нуж­но ценить, а не гоняться за фантомом счастья. В переводе на прозу покой — это то, чтобы тебя не дергали, не ко­мандовали, не кричали, не заставляли суетно мельтешиться. А воля — это совсем просто (кстати: у Пушкина не случайно сказано «воля», а не «сво­бода», т.е. подчеркнут нравственный, а не социальный оттенок понятия). Все хотят, чтобы я возглавил ЖЗЛ, но сами-то предпочитают роль со­ветников и идеологов. Еще бы! Кому охота заниматься весьма важной, но черновой работой? В аппарат (а из­дательство — почти аппарат) идут только двужильные и крепкокожие карьеристы. Можно самому, потея, гонять мяч по грязному полю, а мож­но наблюдать это зрелище с трибуны и умно комментировать его. Чей жре­бий лучше и приятнее?..

Р.: «Советы без жидов». Недурно. Сейчас это может устроить всех, т.к. либерализм и западничество идут от евреев, от них же и «революция».

28/VII. Евреями являются: 1) соб­ственно евреи, 2) полукровки, 3) лица, состоящие в браке с евреями, 3) лица, состоявшие в браке с евреями и имею­щие от них детей.

Сейчас разрабатываю мысль о том, что нельзя швыряться национальными ценностями. Вот, например, Маяков­ский. Сволочь, сифилитик и т.п. Но: огромное влияние на нашу культуру, на мировую. Так что же? Вышвырнуть его? Но не прошвыряемся ли мы так сгоряча? Не довольно ли? То, что от­ложилось в прошлом, это как осадоч­ные породы на дне океана, равно пада­ют скелеты хищников и их жертв, все прессуется и складывается в единый пласт. Так что же — начнем выковы­ривать из этих пластов то, что нам не нравится? Достоевский справедливо презирал Тургенева, но (пусть не рав­ны они) теперь их проходят в школе в одной и той же четверти. Так Маяков­ского, Булгакова, Есенина, Платонова и иных будут изучать вместе, ибо все они — наша русская культура периода Великого перевала.

И еще очень плодотворная мысль о том, что есть вечные ценности, к кото­рым не приложима относительность, которые безразличны к ней, как золо­то к кислотам. Материнская любовь — относительно? Или — трусость? Те­перь для меня нет сомнений. Что это пресловутое (жидовское, конечно!) понятие приложимо (если приложи­мо!) только к мертвой материи.

Моя нынешняя служба приятна. Как почетная пенсия, дающая право на <неразб. — К.Т.>-безделье. Это не только приятно, но и разлагающе.

9/VIII. Три брата Карамазовых — это три главных черты рус[ского] духа: безграничная, неудержимая удаль, страшное умствование и трепетная страсть к Высшему.

Сегодня был Жуков⁵³; очень хочется ему напечататься в ЖЗЛ. <...>

Полагаю, хорошо, что Кузнецов⁵⁴ бежал. Пусть все видят, на что пригод­ны певцы Бабьего яра. Предательство никогда не имеет обаяния, какими бы словесами оно ни объяснялось и как бы ни обставлялось.

12/VIII. Сейчас все говорят о ста­тье в «Огоньке»⁵⁵ против Дементьева⁵⁶. Либералы в ужасе и злобе. Я говорил уже «молодогвардейцам»⁵⁷, что это не челов[еческий] язык, а собачий лай. Интересно, хоть когда-нибудь научат­ся они говорить интеллигентно, а не пролетарским матом? Я давно уже учу: зачем говорить «дурак» — это грубо и оскорбительно, можно сказать: «вы не вполне компетентны в этом вопро­се» — смысл тот же, а все благопри­стойно и нет повода тащить в участок (либеральный или черносотенный, все равно) за оскорбление словом.

Вчера Перехв[атчик]⁵⁸ поведал: вот многие люди считают, что вор и бандит полезнее ударника комм[унистического] труда, ибо, мол, последний укре­пляет гнусный этот строй, а те — на­оборот. Надо, сказал, бросать камни в болото. — Какой ужас! Но ведь это пораженчество широчайше распро­странено. Ведь стыдно сказать, но была чуть ли не всеобщая радость, что американцы первыми высадились на Луне. («Так вот “им” и надо, не будут хвастаться.»).

Этюд Кузнецов — Биленков⁵⁹. Да, Биленков все-таки не был чл[еном] партии, не был комсомольским писа­телем, не произносил речей, не брал авансов под собирание материалов об Ильиче, он всегда являлся антисовет­чиком и уехал, взяв с собой жену и не оставив тут ребенка.