Сергей СЕМАНОВ

ДНЕВНИК 1969 ГОДА

От редакции

К годовщине кончины члена редсовета «ВН» — известного историка, пу­блициста, одного из лидеров «русской партии» 1960-1980-х гг. Сергея Нико­лаевича Семанова (1934-2011) мы про­должаем публикацию фрагментов его обширного и уникального дневника (записи за 1991 и 1982 гг. см.: №3 и 8).

Записи за 1969 г. (этот год — важная веха в биографии Семанова — он пере­езжает в Москву и становится заве­дующим серией «ЖЗЛ» в издательстве «Молодая гвардия») интересны, в том числе и тем, что по ним можно изучать генезис национал-большевистского дискурса (весьма напоминающего со­временное «охранительство») в «рус­ской партии».

Настоящая публикация согласо­вана с наследниками С.Н. Семанова. Рукопись подготовлена к печати К.В. Титовым при участии Е.Я. Паромовой, комментарии — К.В. Титова. Текст пе­чатается по ксерокопии с рукописного оригинала из архива публикатора.

8/1-69. Итак, завершился тяжелый, високосный год. Начинаю жаловать­ся, как жид, на свое здоровье. Но в самом деле: мой лучший фильм — по­гиб, моя любимейшая публикация о Петре Николаевиче]¹ — погибла (я кричал, помню, что много мне гре­хов скостится, когда П.Н. напечатают 100-тыс[ячным] тиражом, ему, види­мо, и в мечтах не снилась такая циф­ра даже при въезде в Москву). Далее. Статья о 9 янв[аря], мною тщательно отделанная и имевшая бы страшный шум, не вышла, наконец, рецензия на Амурского², ядовитая и ужасно либе­ральная, — тоже (автору повезло — вовремя помер).

Весь год минувший бился перед вы­бором. Что делать, писать ли толстую монографию и стать — скажем пря­мо — доктором или плюнуть на это нудное дело и стать публицистом? Инерция толкает меня на первый путь, склонность — на второй, а я, как обыч­но, болтался посередине.

Когда-ниб[удь] напишу книгу или что-то вроде: «Среди художников». Актеры — наглы и экстравагантны, поэты и писатели обуреваемы манией величия, собственно художники кос­ноязычны, углублены в себя, трудолю­бивы и не любят письменного слова, предпочитая устное.

В Дзинтари³, живя бок о бок с разны­ми чучмеками, еще раз понял, что глав­ное в России — это так наз[ываемый] «национальный вопрос». Здесь за­ложены центробежные силы России, сюда будут бить «т[овари]щи». И это здорово, что я выработал четкую плат­форму в таком центральном деле.

Был в парке под Ригой где даже и сараи XVII-XIX вв. Бездарны эти ла­тыши, нет в них ни гроша поэзии. Как прекрасна русская изба во Владимир­щине или под Москвой с наличниками, коньками, крыльцом! Да, нет цветов и дорожек, посыпанных кирпичом.

12/1. Посмотрел свои записи за прошлый год. Какая резкая эволю­ция: в январе я еще, оказывается, со­чувствовал Галанскову⁴ и Литвинову⁵. Здесь надо признать, что Р.⁶ до сих пор шел впереди меня на полшага. Вот хотя бы Солж[еницын], о кот[ором] я постоянно кричал, что он самый вы­дающийся рус[ский] писатель после 1910 г[ода], и ужасно злился, когда Р. мне умалял его ценность и упрекал в либерализме и позерстве. А ведь вер­но. Сейчас по рукам ходит множество его бумажек, к[оторы]е он сам распро­страняет. Кажется, что он создал себе постамент из них и теперь стал там в добролюбовской позиции. И с еврея­ми стал заигрывать. Я был потрясен, прочтя его произраильский пассаж в ответе студентам⁷. А теперь в очеред­ной своей бумажке о заседании секре­тариата СП⁸ он говорит об ужасных статьях 1949 года... А ведь был «Захар-калита»⁹. И ведь евреи очень кисло приняли «Ивана Денисовича¹⁰. Но те­перь он их. И, видимо, насовсем.

Национальный вопрос — важней­ший в Росс[ии]. Так наз[ываемое] право наций на самоопредел[ение] есть вещь с двумя полюсами, важна не только воля отделяющихся, но и на­строение тех, от кого отделяются. Я не понимаю почему у Архангельской губ[ернии] меньше прав на отделение, чем у губ[ернии] Эстляндской. Но бу­дем логичны: разве не имеют права на отделение жители Вас[ильевского] о[стро]ва? Или даже части его — о[стро]ва Голодая? И, наконец, поче­му чья-нибудь дача у Сестрорецкого берега не может образовать независи­мую республику? Абсурд! Но раз аб­сурд, значит самоопредел[ение] следу­ет ограничить. Как же? Справедливый выход только в одном: учитываются интересы и отделяющихся, и остаю­щихся.

Процессы над бедными эсэсовца­ми и истерики «узников концлагерей» смертельно надоели и претят. Ну, а если действующих лиц поменять ме­стами? Вот судят узника — «героя со­противления», к[оторы]й, спасая сво­их присных, заменил одну карточку другой, т.е. какого-то невинного чело­века обрек на гибель. И вот выступает жена, сестра, мать, теща или свояче­ница преступника и т.д. Не правда ли, производит впечатление?

13/1. Вот сюжет, достойный Ле­скова: Бутусов¹¹ убивает¹² вратаря-обезьяну у басков!

26/I. Либеральная возня в Чехии очень надоела. Но в политике один кри­терий — успех. А теперь успех опера­ции 21 августа¹³ для наших несомненен. Они напомнили, что миндальничать не станут, и в какой-то мере восстановили утраченный свой престиж. И еще: они показали своим колониальным при­казчикам, что в минуту жизни трудную не выдадут их. А что касается до всех этих либеральных вспышек в Чехии, то все это рано или поздно перемелется и глядь, лет через 10 те же чешские ча­сти будут вместе с нашими подавлять антирусское выступление где-ниб[удь] в Варшаве или Бухаресте!

3/II. Сегодня был у Мархасева¹⁴. Не скрывает своего пораженчества, го­ворит со мной, малознакомым, в сущ­ности, человеком, и при свидетелях! И это при его должности! Он же радо­вался выстрелу Ильина¹⁵ и особо под­черкнул свое довольство тем, что он не чех и не еврей. Это мнение типично. А может быть, я неправ? Может быть, пусть чехи живут, как хотят? А импер­ские интересы — как с ними? Ведь они volens-nolens — наши (здесь и далее вы­делено С.Н. Семановым. — К.Т.) инте­ресы. И вообще англичане, создавшие парламент и великую империю, верно говорили: права моя страна или нет, но это моя страна. А разве Англия всегда была права? В бурской войне, напри­мер, или в Ирландии? У нас, русских, а у русских интеллигентов особенно, слабо развито чувство национальной гордости.

Мода бывает и на профессии. И это очень сильное социальное явление. И имеет большое влияние на виды куль­туры, работающие на толпу. В 40-х го­дах на вершине были военные моряки, в 50-х с ними сравнялись и затем пере­ложились на первое место геологи. Ведь целая геологическая поэзия есть.

В конце 1950-х геологи невозвратно ушли в небытие и воцарились физики. Царствовали они целое десятилетие, и слава их была самой звонкой и все­объемлющей. Потом с середины ше­стидесятых их сменили математики, победив попытавшихся было бороться за первое место биологов. Увы, мате­матики процарствовали скандально мало и не породили никакого чуть за­метного письменно-музыкального па­мятника (а ведь были «физическая» проза и поэзия, «физический» кинема­тограф!). Сейчас самые модные — со­циологи (извините за выражение!). Но уверен, они недолго продержатся. Что же дальше? Если будем развиваться в сторону космополитической демо­кратии, тогда в моде будут: писатели, журналисты, философы и пр. Если в сторону диктатуры — военные, поли­цейские, чиновники.

Мархасев слушал здесь Демичева¹⁶. Аудитория была правая и активно это выражала. Он либерал. Верно: провин­циальное чиновничество либерализма не признает. И еще он говорил, что по­сле Ильича¹⁷ на праздник снятия бло­кады никто из начальства не приехал и даже правит[ельственных] телегр[амм] не было (а в Сталинграде была вся вер­хушка).

9/II. Лавр Георг[иевич]¹⁸ — герой, Ал[ексан]др Васил[ьевич]¹⁹-рыцарь, Антон Ив[анович]²⁰-военачальник, Петр Ник[олаевич]²¹ — вождь. Так я их и опишу. И присных.

[С.Н. Семановым изъята страница текста — К.Т.]

греховное. Законность власти опре­деляется временем, привычностью к ней народа. То есть: восставать и бо­роться против Бланка²² — это есть борьба за восстановление законной власти, а бунтовать против Иосифа Виссар[ионовича]²³ и его наследни­ков — деяние греховное. В России были и будут благими лишь преобра­зования, осуществляемые сверху.

28/II. Этюд «Как обольстить либе­рала».

Вы приходите в присутствие к ли­бералу. Народ. На вопрос «как дела?» ответить с сардонич[еской] усмешкой: «Дела? Да вот, говорят, скоро опять будут памятники Сталину ставить, хе-хе»... Затем — наедине. «А вы слышали заявление чешских писателей Спички и Сучки?» — Нет, а что такое? — Они заявили (покосится быстрым взором на дверь), они заявили, что советская агрессия в Чехословакии (голос креп­нет) есть неслыханное нарушение меж­дународного права!» А затем горько: «Невозможно жить! Озверевшая ре­акция душит свободные умы!» И со­беседник с рыданиями упадет на вашу либер[альную] грудь.

20/III. Из Р.: социализм, существу­ющий сегодня в Совдепии, это обру­севший Маркс. Тут следует подумать, прежде чем полностью отбросить его. Деловитость и практицизм, пре­вращенные в жизненный закон; ритм повседневности, когда человек еже­дневно и ежечасно держит экзамен, рискуя не сдать его; этот напряжен­ный и однообразный ритм огромного и беспощадного конвейера чужд рус­скому мироощущению. В требованиях рабочих в 1905 постоянно присутство­вал пункт о разрешении опозданий — и это национальное, а не социальное. Американец, да и европеец, очевидно, просто не в состоянии вообразить, как это можно на работе напиться пьяным, а русскому трудно даже понять этот их мистический ужас. Да, мы, русские, плохие работники, мы воистину рабо­таем не тяжем, а рывом, но есть в нас все же нечто такое, что позволило нам раскинуться на полсвета и подковать блоху. И это целиком за счет души: у нас духовная выносливость и духовная сила, а не мускульная, как у негров, например. Введение на нашей почве механизированного европейского кон­вейера убьет самое ценное, что есть в России, — русскую душу.

30/III. Ей-богу, хочется написать похвальное слово сов[етской] власти! В самом деле. За последние 19-15 лет несом[ненно] улучшился (в общем) уровень жизни материальный, зна­чительно рассосался жилищный го­лод, принят весьма благоприятный для населения пенсионный закон, со­блюдается строжайшая законность, свободы — сколько хочешь, только парламента, слава Богу, у нас нет, да демонстраций. Говорят напряженный бюджет, но где он хороший?! В Шта­тах вон какой долг. Говорят, наше планирование неповоротливо и пр. Верно, однако у нас действительно нет неуверенности в завтрашнем дне, что характерно для Запада. Оказывается, и мир без войн, мир без оружия еще рано прокламировать. Значит, ракеты и бомбы нам пригодятся.

31/III. Перечел тут я прекрасную сказку Ершова. Иванушка — герой русских сказок, является дурачком только для обыденного рационализ­ма, то есть прагматизма, действия его противоречат элементарной (видимой, осязаемой) выгоде. Герой Ершова на­шел перо Жар-птицы. И кладет его под шапку; не из корысти, не из расчета, а Бог знает, зачем. Взял, и все. Умный Конек-Горбунок предостерегает его: «Много, много непокою принесет оно с собою!» Казалось бы, да: очень много непокою. Но вот ведь результат: Иван, не добиваясь специально, не ставя себе в этом цели, делается царем и берет в жены дочь Солнца, то есть добивается максимума, чего может достичь смерт­ный человек. Значит? Значит, нужно класть под шапку перо Жар-птицы, не подсчитывая вариантов («моделей»), а там — что Бог даст!

5/IV. Отличное определение: Троц­кий — это Керенский большевизма.

Вот что: когда человек льет грязь на другого, то в неменьшей степени он пачкает самого себя. Ведь для того чтобы облить кого-то, надо иметь со­суд, а в нашем примере таковым явля­ется сама душа обливателя.

Хоккейный чемпионат породил на­циональные чувства не только в Чехии, но, слава Богу, и в России.

6/IV. Строка из будущего «Евге­ния Онегина» о русской революции: «Как ваше имя? Смотрит он и отвечает: Шнеерзон».

13/IV. Нет, мы Ленина жидам не от­дадим — он часть нашего националь­ного достояния, как, скажем, таблица Менделеева или Юрий Алексеевич Га­гарин. Его деятельность резко делится на две половины: разрушительную (до 25 октября) и созидательную (после 25 октября). Национальное — великая сила, она ассимилирует все внешнее, пришлое: варягов, еврейскую банду Бланка, остзейских немцев, казанских татар и пр.

18/IV. Расклад политич[еских] сил в стране сейчас такой: слева — неомарксисты-ленинцы, программа — «назад, к Бланку и Луначар[скому]». Очень активны, имеют подполье, влия­ние кое-какое есть, но оно вряд ли бу­дет расти. Затем — либеральные демо­краты парламентского образца, типа «пражских реформаторов»; очень влиятельны, в подполье не залезают (самиздат не в счет), имеют преобла­дающий авторитет в интеллигенции и влияние на молодежь, включая и го­родских работяг. Влияние будет расти, по-видимому, в их недрах родятся се­рьезные политич[еские] организации. В обоих группах евреи играют главную роль. Третья — славянофилы (термин не точный, но принятый, так сказать, вовне), правильнее — националисты, или консервативные националисты (или не бывает революционных нацио­налистов?). Тут единой программы нет, сегодня преобладает мнение не «за», а «против». Т.е. против либералов, жи­дов, революций, влияний Запада и пр. Влияние пока слабое, начали склады­ваться позже других, но быстро ра­стут. Евреев практич[ески] нет. Вторая и третья группа оказывают идейное давление на власть. Чешский эпизод как будто бы должен заставлять при­слушиваться не к либералам, на ту же мельницу льют и китайские провокации²⁴. Быть может, я принимаю желае­мое за действительное, но мне кажет­ся, что националисты должны более влиять на власть. Но здесь нет един­ства, нет развитых программ. Очень важен был бы переворот — любой, военный или гражданский, тогда силь­ный вождь сможет начать рисовать план преобразований на чистом листе.