Как-то жарким солнечным днем в самом конце весны Демельза и Пруди прореживали ростки молодой репы на нижнем участке Долгого поля.
Пруди не переставая жаловалась, но Демельза, если и слышала ее жалобы, не обращала на них внимания. Она ритмично поднимала и вонзала в землю мотыгу, выпалывая сорняки и одновременно освобождая место для репы. Изредка она останавливалась и, подбоченившись, смотрела в сторону Хэндрона-Бич. Море под палящими лучами солнца было гладким, как зеркало. Иногда легкий ветерок, словно птичье крыло, касался поверхности воды, и на ней возникала слабая темная рябь. А на отмелях вода была похожа на постоянно движущуюся гофрированную ткань сиреневых и светло-зеленых тонов.
Порой Демельза начинала напевать какой-нибудь мотивчик: она любила тепло, а солнечное тепло в особенности. Демельза была в одном из своих голубых платьев. Чепец она, к великому неудовольствию Пруди, сняла и работала, засучив рукава, в тяжелых ботинках на босу ногу.
Пруди уперлась руками в колени и разогнулась с таким громким стоном, будто это было ей впервой. Потом приподняла грязным пальцем чепец и заправила выбившуюся прядь черных волос.
– Завтра утром точно не встану. И сегодня уже ничегошеньки сделать не смогу. О, мои ноги! Да еще всю ночь промучаюсь. – Она потянула за носок тапка и вытряхнула набившуюся через подвернутую пятку землю. – Ты бы тоже заканчивала, еще телят покормить надо, я ж не могу разорваться… А это еще кто?
Демельза повернулась и прищурилась от солнца.
– Да это же… И чего ему здесь надо?
Девушка выронила мотыгу и кинулась в сторону дома.
– Отец! – крикнула она на бегу.
Том Карн увидел ее и остановился. Демельза подбежала к отцу. После самого последнего визита, когда он сообщил дочери о предстоящей женитьбе, ее чувства к нему изменились. Воспоминания о плохом обращении поблекли, и теперь она была готова оставить все в прошлом и стать ласковой, любящей дочерью.
Карн стоял, широко расставив ноги и сдвинув на затылок круглую шляпу, а Демельза бросилась к нему и поцеловала в колючую черную бороду. Она сразу заметила, что глаза у отца не налиты кровью, как часто бывало раньше, и одет он прилично: сюртук из грубого серого сукна и серый жилет, плотные, подвернутые на пару дюймов штаны, коричневые шерстяные чулки и тяжелые ботинки с начищенными медными пряжками. Только тут Демельза вспомнила, что вдова Чегвидден была женщиной со средствами.
– Здравствуй, дочка, – сказал Карн. – Значит, так здесь и живешь?
Демельза кивнула:
– И очень счастлива. Надеюсь, ты тоже.
Карн поджал губы:
– Может, и так. Найдется местечко, где мы сможем переговорить?
– Да нас и здесь никто не услышит, – ответила Демельза. – Только вороны, а им наша беседа неинтересна.
Карн нахмурился и посмотрел на залитый солнечным светом Нампара-Хаус.
– Я не уверен, что этот дом – подходящее место для моей дочки, – сурово сказал он. – Совсем не уверен. Очень уж я за нее беспокоюсь.
Демельза рассмеялась.
– А чего за меня беспокоиться? – спросила она и перешла на более общие темы: – Как там Люк? Как Сэмюэль, Уильям и Джон? Как Бобби и Дрейк?
– Замечательно. Но у меня не о них душа болит. – Том Карн дал понять, что не позволит сбить себя с толку. Легкий ветерок пошевелил его бакенбарды. – Послушай меня, Демельза, я проделал долгий путь, чтобы повидать тебя и попросить вернуться домой. Я пришел, чтобы встретиться с капитаном Полдарком и объясниться с ним.
У Демельзы внутри все похолодело. Если папаша опять заведет свою шарманку, то для начала лишится ее впервые проснувшейся дочерней любви. Может, обойдется? Но перед ней стоял рассудительный трезвый отец, совсем не тот, которого она знала раньше. Том Карн не ругался, не орал на нее, он даже не был пьян. Демельза переменила позицию и встала с подветренной стороны, чтобы унюхать, если отец все-таки выпил.
– Капитан Полдарк уехал в Труро. Но я тебе уже говорила, что хочу остаться здесь. А как… как поживает вдо… твоя жена?
– Жива-здорова. Она тоже считает, что тебе лучше жить с нами, а не в этом доме, где девушку подстерегают плотские соблазны. Тебе ведь еще только шестнадцать…
– Семнадцать.
– Не важно. Ты слишком молода, и тебя надо постоянно направлять. – Карн выпятил нижнюю губу. – Ты в церковь хоть ходишь?
– Хожу иногда.
– Надеюсь, что, вернувшись к нам, ты обретешь свое спасение. Очистишься Святым Духом.
У Демельзы глаза на лоб полезли.
– Чего-чего? Отец, да что с тобой такое?
Карн с вызовом посмотрел дочери в глаза:
– Когда ты меня покинула, я пребывал во мраке, в тени смерти. Я был слугой зла, погрязшим в грехе пьяницей. В прошлом году я с помощью мистера Доминика очистился от греха. Теперь я совсем другой человек.
– О!.. – выдохнула Демельза.
Значит, вдова Чегвидден все-таки сумела с ним совладать. Демельза явно недооценивала эту женщину. Но возможно, дело тут не только в ней. Чтобы изменить такого человека, как ее отец, должно было произойти нечто ужасное.
– Господь, – продолжил Том Карн, – вытащил меня из трясины греховности, поставил на твердую почву и вдохнул в мои уста новую песню. Больше никакой выпивки, девочка моя, отныне только праведная жизнь. Мы живем в достатке и хотим, чтобы ты вернулась домой. Твое место рядом с нами.
Демельза пару секунд смотрела на раскрасневшееся лицо отца, а потом опустила голову и тоскливо уставилась на свои ботинки.
Том Карн ждал.
– Что скажешь, дочка?
– Отец, ты так добр ко мне. Я очень рада, что твоя жизнь изменилась. Но я ведь уже давно здесь живу. Теперь мой дом здесь. Если я уйду с тобой, получится плохо. Здесь я научилась вести хозяйство и работать на ферме, и еще много чему. Я теперь часть этого дома. Они без меня просто не справятся. Я нужна им, а не тебе. Я обязательно как-нибудь вас навещу… Тебя, мальчиков, всех… Но я тебе не нужна. У тебя есть женщина, которая за тобой присмотрит. А я только буду даром есть твой хлеб. Что мне там делать?
– Найдется что делать, – заявил Карн и посмотрел вдаль. – Господь благословил наш союз. Нелли на шестом месяце, и в августе мы ждем прибавления. Так что твое место рядом с нами. Это твой святой долг – вернуться и стать нам помощницей.
Демельза почувствовала, что попала в силки, которые начинают превращаться в стальной капкан с острыми зубами.
Повисла тишина. Кулик спустился на поле и пробежал немного, склонив хохлатую голову и печально посвистывая: «Пи-вии-пи-вии».
Девушка посмотрела в сторону Пруди, которая уже подобрала мотыгу и, прихрамывая, ковыляла по полю к дому. Окинула взглядом наполовину прополотое поле. Потом перевела взор на песчаные холмы и утес. Там на фоне летнего неба маленькие, похожие на муравьев фигурки людей строили два барака. Шахта Уил-Лежер.
Демельза не могла оставить все это. Ни за что на свете. Теперь она принадлежала этому месту, а это место принадлежало ей. Она привязалась к нему всем сердцем. И конечно, к Россу тоже. Если бы ее попросили сделать что-нибудь для него, тогда другое дело. Но ее, наоборот, просили уйти от него. Она ведь толком и не жила, пока капитан Полдарк не привез ее сюда. Демельза специально об этом не задумывалась, но вся ее предыдущая жизнь напоминала кошмар, придуманный, воображаемый, наполненный скорее темными страхами, нежели реальными страданиями.
– Где капитан Полдарк? – сурово, потому что Демельза продолжала хранить молчание, спросил Том Карн. – Мне надо с ним переговорить. Я ему все объясню, и он поймет. Будь спокойна, на этот раз обойдемся без драки.
Да, так все и будет. Росс не станет ее удерживать. Может, он даже хочет, чтобы она ушла.
– Хозяин уехал и до темноты не вернется, – честно сказала Демельза.
Карн развернулся и посмотрел дочери в глаза. Совсем как в старые времена, когда он боком подходил к противнику, чтобы вернее провести захват.
– Тут тебе делать нечего, – заявил он. – Ты должна вернуться домой.
Демельза посмотрела на отца и впервые обратила внимание на то, какой он, оказывается, грубый и примитивный человек. Щеки обвисли, нос весь в тонких красных прожилках. Да будь он даже хоть джентльменом, капитану Полдарку ни один джентльмен и в подметки не годится.
– Ты же не думаешь, что я вот так просто соберу вещи и уйду? После стольких-то лет. Я должна поговорить с хозяином. Он нанял меня на этот год. Послушаю, что он скажет, и дам тебе знать.
Да, все правильно. Главное – выпроводить папашу с фермы до возвращения Росса. А там у нее будет время подумать.
Том Карн, в свою очередь, что-то заподозрил и внимательно наблюдал за дочерью. Он только сейчас заметил, как она изменилась: говорить стала складно, подросла, формы девичьи появились.
Карн не любил ходить вокруг да около.
– Ты грешишь с Полдарком? – напрямую спросил он низким отрывистым голосом прежнего Тома Карна.
– Грешу? – не поняла Демельза.
– Да. Только не прикидывайся невинной овечкой.
У Демельзы онемели губы. Лишь инстинкт самосохранения и забытый уже детский страх помешали девушке произнести в ответ грубые слова, которые Том Карн совсем не ожидал услышать от своей дочери… Хотя этим словам она научилась именно у него.
– Между нами ничего такого нет. Капитан Полдарк мой хозяин, а я прислуга, вот и все. Но, повторяю, он нанял меня на год, и я не могу взять и уйти, даже не попрощавшись.
– О тебе разное говорят, – сказал Карн. – Слухи аж до Иллагана дошли. Правда это или нет, но нехорошо, когда о девушке подобное болтают.
– Я не делаю ничего такого, о чем люди болтают.
– Пусть так, но я не желаю, чтобы о моей дочке ходили подобные слухи. Когда он вернется?
– Я же говорю, ближе к ночи. Он в Труро поехал.
– Ладно, дорога сюда неблизкая, не находишься. Передай хозяину, что я сказал, и возвращайся в Иллаган. Не вернешься к концу недели, приду снова. А если капитан Полдарк станет чинить препятствия, я с ним разберусь.
Том Карн подтянул штаны и поправил пряжку на ремне. Демельза развернулась и направилась к дому, отец пошел следом.
– В конце концов, ты моя дочь, – более миролюбиво сказал он. – Я как отец не так уж и много от тебя требую. Имею полное право.
– Да, – согласилась Демельза.
Она вспомнила, как отец, будучи не в духе, колотил ее ремнем с пряжкой. Как вся спина у нее была в язвах, а ребра в синяках. Как она жила в грязи, вся завшивевшая. Славно папаша выполнял свой родительский долг.
Когда они подошли к дому, на пороге появился Джуд с ведром воды. Увидев Карна, он удивленно поднял лысеющие брови.
– Где твой хозяин? – спросил Карн.
Джуд поставил ведро на землю, глянул на гостя и сплюнул.
– В Труро.
– А когда вернется?
Демельза затаила дыхание в ожидании ответа.
– Может, сегодня ночью, – Джуд тряхнул головой, – а может, завтра.
Карн недовольно крякнул, прошел дальше и уселся на лавку перед домом. Потом стянул ботинок и, проклиная мозоли, начал его разминать, чтобы не так тер ногу. Демельза готова была накричать на отца. Джуд не обманывал, он действительно думал, что хозяин вернется ближе к ночи. Но Демельзе-то Росс сказал, что вернется к ужину, значит в шесть, а уже было начало шестого.
Том Карн начал рассказывать Демельзе о братьях. Пятеро старших уже работают на шахте… Вернее, работали, пока их не уволили, когда прикрыли Уил-Вирджин. Самый младший, Дрейк, на следующей неделе поступает в подмастерья к колесному мастеру. Джон и Бобби оба вступили в общину и обрели спасение. Даже Дрейк старается не пропускать собраний, хотя он еще слишком молод и не может быть допущен. Один только Сэмюэль пошел по кривой дорожке. Вера его ослабла, а Господь не счел нужным ниспослать ему благодать.
В любое другое время Демельза бы только посмеялась про себя над этой новой манерой отца говорить. Подобные речи шли Тому Карну, как воскресный костюм. Демельза слушала новости о братьях, которых любила ровно настолько, насколько они ей это позволяли. Но больше всего на свете она хотела, чтобы отец наконец ушел. Она готова была пинками заставить его пошевеливаться, ей хотелось броситься на него и до крови расцарапать его грубую самодовольную физиономию. Правда, девушка не знала, как ей быть, даже если он уйдет. Но так у нее хотя бы будет время подумать. Ей нужно время. Но если отец будет торчать возле дома до самого возвращения Росса, а тот выслушает его, тогда – конец. Росс пригласит Тома Карна переночевать в доме, а утром отошлет его вместе с дочерью восвояси.
Демельзу трясло от напряжения. Отец медленно наклонился и натянул ботинок. Она отрывистым голосом предложила помочь застегнуть пряжку. Резко встала и наблюдала за тем, как папаша встает, берет трость и готовится прощаться.
Демельза отправилась его провожать, но шла на два шага впереди. Возле моста он снова остановился.
– Ты не очень-то разговорчивая, – заметил Карн и снова пристально на нее посмотрел. – Не похоже на тебя. Небось все еще злишься и осуждаешь меня в сердце своем, да?
– Нет, отец, – поспешила заверить его Демельза. – Нет, я вовсе не злюсь и никого не осуждаю.
Том сглотнул и шмыгнул носом. Возможно, он тоже чувствовал себя неловко, когда использовал такие витиеватые обороты в разговоре с родной дочерью, которую раньше порол и гонял как хотел. В былые времена хватило бы и пары крепких словечек.
– В общем, я прощаю тебя за то, что ты меня тогда оставила, – медленно, с заметным усилием сказал отец. – И сам прошу прощения. Прошу Господа простить меня за то, что, напившись, давал тебе ремня. Больше такое не повторится, дочка. Мы рады снова принять тебя, как заблудшую овечку, вернувшуюся в овчарню. И Нелли тоже будет рада. Нелли будет тебе хорошей матерью… А ведь тебе все эти годы так не хватало материнского тепла. Она стала матерью моим детям, и теперь Господь подарил ей собственное дитя.
Том Карн развернулся и зашагал через мост. Демельза, переминаясь с ноги на ногу, смотрела, как отец медленно идет по зеленой долине, и отчаянно, даже зло молила Бога – одному ли богу они молились? – чтобы он не встретил на пути Росса.
– Телят еще покормить надо, – сказала Пруди, – а мои бедные ноженьки совсем разболелись. Иногда мне хочется отпилить все пальцы. Вот так бы взяла садовую пилу и отпилила их один за другим.
– На, держи, – ответила ей Демельза.
– Что держи?
– Нож разделочный. Поотрубай их, глядишь – и полегчает.
– Тебе бы все шуточки шутить. – Пруди вытерла нос рукой. – Не до смеха поди будет, когда нож вопьется в косточки. А ведь я бы так и сделала, если б не знала, что Джуду без моих ног никак. В постели он всегда говорит, что у меня ножки как добрая нагретая сковородка. Даже лучше, потому что они за ночь не остывают.
Если даже и придется уйти, думала Демельза, то совсем не обязательно уходить так скоро. Отец сказал, что Нелли родит в августе. Завтра – последний день мая. Побудет там месяц, дольше-то и не надо, и вернется.
Девушка покачала головой. Нет, так не получится. Если вернется домой, то наверняка там и останется. А кто у них всем заправляет, кожаный ремень с пряжкой или религиозное рвение, не так уж и важно. Запрягут ее, и будет пахать как прежде. Демельза попыталась вспомнить, как выглядела вдова Чегвидден за прилавком своего магазинчика. Темненькая, невысокая, полная, с пушистыми волосами под кружевным чепцом. Похожа на одну из этих черных куриц с красным гребешком, которые никогда не откладывают яйца в ящик, а всегда их прячут. А к тому времени, когда найдешь кладку, окажется, что несушка уже сидит на дюжине и ждет пополнения. Нелли Чегвидден стала Карну хорошей женой, но вот станет ли она хорошей мачехой для его дочери? Может, совсем даже наоборот.
Демельзе не нужна была мачеха, и отец не был нужен, и даже все ее братья тоже. Она не боялась работы, но не хотела работать в доме, где никогда не чувствовала доброго к себе отношения. А здесь, в Нампаре, сколько бы у нее ни было обязанностей, она была свободна. Демельза работала вместе с людьми, которые смогли ее полюбить, и прислуживала человеку, которого обожала. Она стала по-другому смотреть на мир. Пока ее не взяли в этот дом, она и не знала, что такое быть счастливой. Здесь она расцвела. Думать, разговаривать, размышлять – все было для нее в новинку, ведь прежде она росла, как маленький зверек, для которого главное – выжить, найти пропитание и удовлетворить самые скромные свои потребности. И вот теперь это закончится. Все новое в ее жизни исчезнет, как пламя свечи под колпачком, и она его больше никогда не увидит.
Не обращая внимания на причитания Пруди, Демельза набрала ведро похлебки из овса и пошла кормить шестерых телят. Телята обрадовались, расшумелись и принялись тыкаться мокрыми носами ей в ноги. Демельза стояла и смотрела, как они едят.
Отец, спрашивая, не грешит ли она с капитаном Полдарком, имел в виду то же самое, о чем думали женщины в Грамблере и Соле, когда с завистью смотрели ей вслед. Они все думали, что Росс…
Демельза покраснела и с презрением ухмыльнулась. Люди любят выдумать что-нибудь этакое, совершенно не похожее на правду. Неужели они думают, что если бы она… если бы Росс… Разве стала бы она тогда жить и дышать, как обычная прислуга? Нет. Ее бы так распирало от гордости, что все сразу узнали бы правду, и не надо было бы шептаться у нее за спиной и вынюхивать подробности.
Чтобы Росс Полдарк уложил к себе в постель девочку, которую подобрал и отмыл под холодной струей из водокачки, которую бранил и учил, с которой шутил и смеялся, когда они выбирали сардины в Соле! Конечно, Росс мужчина, и наверняка ему, как любому мужчине, хочется получать удовольствие от женщины. Может, он его и получает, когда уезжает в город. Но Демельза будет последней, к кому он обратится в поисках такого удовольствия. Он знает ее как свои пять пальцев, в ней нет никакой загадки, у нее нет красивых платьев, румян и пудры, нет от него никаких тайн и секретов. Люди глупые, они просто не могут выдумать ничего умнее.
Телята вертелись у девушки под ногами, терлись о нее головами, хватали влажными мясистыми губами за руки и за подол платья. Демельза их расталкивала, а они снова ее окружали. Совсем как мысли. Мысли, как чужих людей, так и ее собственные, одновременно одолевали Демельзу, они давили на нее, тревожили, лукавые и невыносимые, непристойные и многообещающие, навязчивые и вселяющие надежду.
Демельза, вдруг, в одночасье повзрослев, впервые поняла, насколько глуп ее отец. Да если бы между нею и Россом и впрямь было то, о чем он думал, разве стала бы она слушать его уговоры вернуться домой?
Нет, она бы так прямо и сказала ему: «Вернуться? Да никогда! Мой дом здесь!»
Может, и правда ее дом здесь? А вдруг Росс не захочет ее отпускать? Но он не испытывает к ней никаких особенных чувств, просто он добрый и заботливый. Скоро он привыкнет к тому, что Демельза больше не сидит с ним в гостиной. Точно так же, как когда-то привык к ее компании. Нет, просто доброты тут мало…
Один теленок наскочил на ведро, и оно откатилось в другой конец хлева. Демельза пошла за ведром, подобрала его, и в эту самую секунду, в темном углу, ей в голову пришла самая ужасная мысль в ее жизни. Эта мысль настолько испугала девушку, что она даже выронила ведро. Ведро с грохотом покатилось по полу и замерло. Несколько секунд Демельза стояла, ухватившись за перегородку.
Нет, это безумие. Росс подумает, что она выпила, и выгонит из дома, как обещал после той потасовки с Джудом.
Но она должна решиться на это. Как ни крути, а должна… Терять ей нечего. Правда, уходя, она унесет с собой его презрение. Слишком высокая цена. И, даже добившись успеха, она может заслужить его презрение. Но зато она не уйдет. Демельза снова подняла ведро и так крепко сжала ручку, что костяшки пальцев побелели.
Телята снова начали тыкаться мордами в подол платья и хватать ее губами за руки. Демельза сникла. Ее не беспокоило, правильно это будет или нет. Она боялась, что Росс станет ее презирать.
«Ну и глупость пришла тебе в голову, – сказала она себе. – Забудь. Похорони эту мысль. И никогда больше не вспоминай».
Демельза нетерпеливо растолкала телят и пошла обратно в дом. Пруди все еще сидела в кухне и терла грязным полотенцем свои мозолистые ступни.
Вся кухня провоняла ее ногами. Она продолжала ворчать и, возможно, даже не заметила, что Демельза выходила из дома.
– Вот в один из таких денечков возьму и помру в одночасье. Тогда крепко пожалеете, что изводили меня. Очень даже пожалеете. Но мне-то уже лучше не станет от этой вашей жалости. Какой прок обливаться горькими слезами над хладным трупом? А разве много мне надо? Только капельку доброты, пока меня еще земля носит. – Пруди подняла голову и посмотрела на Демельзу. – Только не говори, что простыла.
– Со мной все в порядке.
– Да какое там в порядке! Ты же вся вспотела.
– Жарко, – сказала Демельза.
– А зачем ты притащила в кухню это ведро?
– Ой, забыла! Сейчас выставлю наружу.