1

Чарльзу никогда не было особого дела до окружающих. Вот и теперь он не торопился прийти в сознание, чтобы порадовать гостей. Когда Росс покидал непривычно тихий дом, в его памяти запечатлелась следующая картина: тетушка Агата укачивает младенца, с ее подбородка тоненькой струйкой стекает слюна, и старуха бормочет: «Да уж, дурное предзнаменование. Можно не сомневаться. Интересно, чем же все это закончится?»

Однако на обратном пути Росс думал не о случившемся с дядюшкой приступе и не о том, какое будущее ждет новорожденного Джеффри Чарльза.

В Нампаре готовились к зиме – обрезали с вязов сучья и ветки на растопку. Один вяз у ручья был обречен, после осенних штормов его корни ослабли в мягкой земле. Джуд Пэйнтер и Джек Кобблдик привязали веревку к одной из самых высоких веток и вооружились двуручной пилой. Поработав пару минут, они отходили от вяза и тянули за веревку, проверяя, не поддастся ли ствол. Остальные домочадцы тоже вышли из дома понаблюдать за происходящим. Демельзе так хотелось помочь, что она аж пританцовывала на месте, а Пруди стояла возле моста, скрестив на груди могучие и узловатые, как корни вяза, руки, и давала мужчинам советы, хотя никто ее об этом не просил.

Она обернулась и хмуро посмотрела на Росса:

– Я заберу кобылку. Как прошли крестины? Хлебнули эля? А как малыш, храни его Господь? Похож на мистера Фрэнсиса?

– Да, очень даже похож. А что это с Демельзой?

– А, не обращайте внимания. Нашло на девчонку. Случаются у нее такие настроеньица. Я уж не раз Джуду говорила: накличет она на себя беду, коли будет так прыгать на радостях. Как уехал ее папашка-то, так и скачет.

– Ее отец приходил? А он что здесь делал?

– Притопал, и полчаса не прошло после вашего ухода. На этот раз один. Да еще и в воскресных портках. «Хочу, – говорит, – дочушку свою повидать». А сам такой тихий, как старый медведь. А она прям кувырком навстречу к нему из дома выкатилась.

– И?

– Лучше подпилите его с другой стороны, – посоветовала Пруди глубоким, как органная труба, голосом. – Не повалится вяз, коли будете хороводы вокруг него водить, как возле майского дерева.

К счастью, ответ Джуда унес ветер.

Росс не торопясь пошел к мужчинам, а Демельза, подпрыгивая от возбуждения, побежала ему навстречу.

Итак, разлука смягчает сердца, отец и дочь наконец примирились. Теперь девочка наверняка захочет вернуться домой, и глупые злонамеренные слухи сами собой прекратятся.

Подбежав к Россу, Демельза развернулась и откинула со лба прядь волос.

– Дерево не упадет, – сказала она, глядя на вяз. – Оно крепче, чем мы думали.

Глупые злонамеренные слухи. Подлые, пустые, грязные сплетни. Надо было шею свернуть этой тощей дуре Полли Чоук. Да, Элизабет вышла за другого, но он еще не пал так низко, чтобы соблазнять собственную судомойку. И уж конечно, не Демельзу, чье худенькое грязное тельце самолично обливал холодной водой, когда всего каких-то несколько месяцев назад привез ее в дом. С тех пор девочка подросла. Росс подозревал, что у местных сплетниц даже в голове не укладывается, что сын Джошуа способен жить как праведник. У некоторых женщин мозги как сточная канава: если нет грязи, они ее выдумают.

Демельза переминалась с ноги на ногу и с беспокойством поглядывала на Росса. Она как будто чувствовала, что он думает о ней. Эта длинноногая девчушка с упрямым взглядом напоминала Россу норовистого жеребенка. Когда на Демельзу находило одно из этих ее, по выражению Пруди, настроеньиц, она становилась непредсказуемой.

– Я слышал, твой отец приходил, – сказал Росс.

Девочка аж вся засветилась.

– Ага! Мы с ним помирились. Я так рада! – Она серьезно посмотрела на Росса. – Я что-то не так сделала?

– Все так. И когда ты возвращаешься домой?

– Да разве стала бы я с папашкой мириться, если бы он хотел меня вернуть? – Демельза рассмеялась заразительным переливчатым смехом. – Отец приходил не за мной, а сказать, что во второй раз женился. В прошлый понедельник привел в дом новую жену! Так что он теперь подобрел, а мне не надо каждую ночь волноваться, как там братец Люк и скучает ли по мне братишка Дрейк. Вдова Чегвидден справится с ними лучше меня. Она методистка и будет за всеми хорошо приглядывать.

– О! – только и сказал Росс, поняв, что все-таки не избавился от своей подопечной.

– Вдова Чегвидден наверняка думает, что сможет перевоспитать отца, – продолжала Демельза. – Надеется отучить его от выпивки. Да только вряд ли у нее что-то получится.

Мужчины еще несколько минут пилили, потом с мрачным видом отошли к концу веревки и принялись тянуть. Росс решил, что лишняя пара рук не помешает, и тоже ухватился за веревку. Бунтарь по натуре, он был даже рад, что ему не представился легкий способ избавиться от непристойных слухов. Пусть болтают, пока языки не отсохнут.

Что же до Элизабет, она этим грязным сплетням наверняка не поверит.

Росс еще разок, приложив все силы, потянул веревку, и она оборвалась рядом с узлом на ветке. Все трое сели на землю. В этот момент из долины на всех парах примчался Гаррик. Он в свое удовольствие гонялся за кроликами и поэтому пропустил самое интересное, а теперь вертелся вокруг мужчин и лизал лицо успевшему встать на колени Джуду.

– Черт бы побрал этого щенка! – отплевываясь, буркнул Джуд.

– Гнилую веревку вы выбрали, – сказал Росс. – Где ты ее нашел?

– В библиотеке…

– Она только с одной стороны подгнила, – встряла Демельза, – а так крепкая.

Девочка подобрала с земли конец веревки и начала проворно, как кошка, взбираться на дерево.

– А ну вернись! – приказал Росс.

– Так она и в первый раз веревку привязывала, – пояснил Джуд и пнул Гаррика под зад.

– Ну и напрасно вы это ей позволили… – Росс подошел ближе к дереву. – Демельза! Немедленно слезай!

На этот раз она его услышала и посмотрела вниз.

– Зачем? Зря я, что ли, залезала?

– Тогда привязывай веревку и сразу же спускайся.

– Сейчас, только привяжу ее вон к той ветке.

Демельза поднялась еще на несколько футов. Послышался зловещий треск.

– Берегись! – завопил Джуд.

Демельза испуганно замерла, а затем снова посмотрела вниз. На этот раз она была похожа на кошку, которая потеряла опору под ногами. Девочка взвизгнула, и дерево начало падать. Росс отпрыгнул в сторону.

Вяз повалился с протяжным грохотом, словно кто-то обрушил гору сланцевой черепицы, а потом в одну секунду воцарилась гробовая тишина.

Росс рванулся вперед, но из-за раскидистых веток не смог подобраться к стволу. И вдруг именно там из-под листвы, как из-под воды, вынырнула Демельза. Пруди, размахивая руками, с криками: «О господи! О господи!» – бежала к повалившемуся вязу.

Джек Кобблдик со своей стороны дерева первым добрался до девочки, но для того, чтобы ее высвободить, потребовалось обрубить уцепившиеся за платье ветки. Демельза, выбираясь из плена, только смеялась. Руки у нее были все в царапинах, коленки ободраны в кровь, одна лодыжка просто исполосована, но в остальном она была в полном порядке.

– Впредь будешь делать все, как я тебе говорю, – сверкая глазами, сказал Росс. – Мне не нужны слуги с переломанными ногами и руками.

Демельза тут же перестала смеяться.

– Да. – Она слизнула кровь с ладони. – Надо же, я вся исцарапалась. – И, изогнувшись совершенно невероятным образом, Демельза посмотрела на свою спину. – Господи боже, да я все платье изодрала!

– Уведи отсюда девочку, – велел Росс Пруди, – и обработай ей царапины. Теперь я за нее в ответе.

2

А в Тренвит-Хаусе тем временем вечер в честь крестин близился к концу.

Большинство гостей разъехалось, и дом погрузился в летаргию. Погода стояла безветренная, свет от алеющих в камине углей создавал в зале уютную атмосферу. Родственники потягивали портвейн, сидя на расставленных полукругом мягких стульях с высокими спинками.

Наверху, на огромной кровати с опущенным балдахином, Чарльз Полдарк, распрощавшийся с активной фазой своей жизни, судорожно глотал спертый воздух – единственное предписанное ему медициной средство к выздоровлению. А в другой комнате, в конце западного крыла, Джеффри Чарльз, пребывавший в самом начале активной фазы своей жизни, сосал материнское молоко, альтернативу которому наука пока еще не нашла.

За последний месяц Элизабет пережила массу новых ощущений. Рождение ребенка стало главным событием в ее жизни. Она смотрела на покрытую светлым пухом головку сына у своей груди и преисполнялась гордости и блаженства. С его появлением на свет все изменилось. Элизабет всем сердцем прочувствовала, что значит материнский долг, по сравнению с которым меркнут все прочие обязательства.

После родов она очень ослабла и довольно долго не могла оправиться, а потом вдруг всего за одну неделю к ней вернулись силы. Элизабет чувствовала себя как прежде, но никак не могла справиться с приступами накатывающей мечтательности и лени. Ей нравилось лежать в постели, думать о сыне, смотреть на него, укачивать на руках. Конечно, Элизабет понимала, что, оставаясь в постели, она перекладывает все заботы по дому на Верити, и это огорчало ее, однако она ничего не могла с собой поделать. А мысль о том, что, пусть и ненадолго, придется расстаться с сыном, и вовсе была для молодой матери невыносима.

В тот вечер Элизабет лежала в постели и прислушивалась к тому, что творится в старом доме. Она обладала острым слухом и за время своего недомогания научилась различать все его звуки. Дисканты и басы несмазанных дверных петель; щелчки и скрежет щеколд и засовов; скрип половиц и шаги по незастеленному ковром полу. Она без труда могла отследить все передвижения в западном крыле дома.

Миссис Табб принесла ужин: ломтик грудки каплуна, яйцо в мешочек и стакан теплого молока. Ближе к девяти вечера заглянула ненадолго Верити. Элизабет показалось, что золовка вполне оправилась после разлуки с капитаном Блейми, разве что немного притихла и стала больше времени посвящать домашним хлопотам. Верити была девушкой разумной и очень самостоятельной. Элизабет восхищалась ее стойкостью, ошибочно полагая, что сама она лишена этого качества.

Верити рассказала, что отец пару раз открывал глаза и даже удалось заставить его сделать глоток бренди. Похоже, он никого не узнавал, но спать стал спокойнее, что внушало надежду. Она решила ночью посидеть с ним, на случай если отцу вдруг что-нибудь понадобится. А подремать ведь можно и в кресле.

В десять вечера на второй этаж поднялась пожелать дочери доброй ночи миссис Чиновет. Она так горячо рассказывала о бедном Чарльзе, что в результате разбудила внука. И потом еще осталась на время его кормления, хотя этого Элизабет особенно не любила. Но в конце концов миссис Чиновет удалилась, ребенок уснул, а Элизабет потянулась в кровати и счастливо прислушивалась к шагам Фрэнсиса в соседней комнате. Вскоре и он зайдет пожелать ей доброй ночи, а потом до самого утра наступит полоса умиротворения.

Фрэнсис вошел в комнату и, ступая с преувеличенной осторожностью, остановился на секунду возле колыбели, чтобы взглянуть на спящего сына, а потом присел на край кровати и взял Элизабет за руку.

– Моя бедная женушка, как всегда, обделена вниманием, – сказал он. – Твой отец несколько часов без передышки критиковал Фокса и Шеридана, а ты лежала здесь в одиночестве и была лишена удовольствия все это услышать.

Фрэнсис говорил шутливым тоном, в котором, однако, проскальзывали обиженные нотки: ему не понравилось, что супруга так рано ушла к себе. Но стоило ему увидеть Элизабет, как все обиды тут же улетучились, уступив место любви.

Некоторое время они тихонько поболтали, а потом Фрэнсис наклонился и поцеловал жену. Она не задумываясь ответила на поцелуй и, только когда почувствовала его объятия, поняла, что этот вечер может закончиться не одним лишь легким поцелуем.

Фрэнсис отстранился и несколько озадаченно улыбнулся:

– Что-нибудь не так?

Элизабет указала на детскую кроватку:

– Фрэнсис, мы разбудим малыша.

– Но ты ведь только что его покормила. И спит он крепко. Ты сама говорила.

– Как твой отец? – спросила Элизабет. – Ему лучше? Не понимаю, как можно в такой момент…

Фрэнсис пожал плечами, как бы признавая, что повел себя неправильно. Естественно, его расстроил случившийся с отцом приступ, и он очень за него волновался, но это не имело никакого отношения к их с Элизабет отношениям. Просто все происходило в один отрезок времени. Сегодня, когда Фрэнсис нес Элизабет на руках вниз, ему хотелось, чтобы она все же была несколько тяжелее, и в то же время он был счастлив ощущать ее хрупкость. В тот момент Фрэнсис почувствовал ее запах и уже не мог думать ни о чем другом. Он притворялся, будто занят гостями, а на самом деле не сводил с жены глаз.

– Я сегодня неважно себя чувствую, – сказала Элизабет. – Болезнь твоего отца очень меня расстроила.

Фрэнсис старался не выдавать своих чувств. Как и все гордецы, он злился, когда его отвергали подобным образом. В такие моменты он казался себе любострастным школьником.

– А ты когда-нибудь вообще почувствуешь себя лучше? – спросил он.

– Фрэнсис, это несправедливо. Я ведь не по своей воле ощущаю недомогание.

– Но и не по моей. – Фрэнсис начал закипать от вынужденного в последние месяцы воздержания. И не только от этого. – Однако я заметил, что с Россом ты сегодня была вполне бодра и весела.

В глазах Элизабет сверкнули искры негодования. Она давно нашла в своем сердце оправдание всему, что сгоряча наговорил ей Росс. Элизабет жалела Росса и во время беременности много о нем думала: думала о том, как он одинок, вспоминала его потухшие глаза и бледное лицо со шрамом на щеке. Как это свойственно всем людям, Элизабет порой невольно сравнивала то, что имела, с тем, чем могла бы обладать.

– Пожалуйста, оставь Росса в покое. Забудь уже про него.

– Как, интересно, если ты сама про него не забываешь?

– О чем ты? Между нами ничего нет.

– И похоже, это немало тебя огорчает.

– Ты пьян, должно быть, если позволяешь себе говорить со мной в таком тоне.

– Уж как ты сегодня вокруг него суетилась! «Росс, присядь рядом со мной! Росс, скажи, ну разве мой малыш не прелесть? Росс, отведай кусочек пирога». Бог мой, сколько заботы и внимания!

Элизабет от злости даже не сразу нашлась что ответить.

– Ты ведешь себя как ребенок, – сказала она.

Фрэнсис встал:

– Уверен, Росс, повел бы себя иначе.

– Это точно. – Элизабет не собиралась оставлять колкость мужа без ответа. – Не сомневаюсь, Росс бы повел себя как мужчина.

Какое-то время они молча смотрели друг другу в глаза.

– Что ж, по крайней мере, ты высказалась откровенно, – сказал Фрэнсис и вышел.

Вбежав в свою комнату, он, совершенно не думая ни о спящем ребенке, ни о больном отце, громко хлопнул дверью. Потом разделся и, побросав одежду на пол, рухнул на кровать. Час, а может и дольше, Фрэнсис не смыкал глаз. Он лежал, заложив руки за голову, и терзался от неудовлетворенности и ревности. Его любовь и желание близости вытеснили горечь от обиды и чувство опустошения.

А рядом не было никого, кто мог бы подсказать Фрэнсису, что он напрасно ревнует Элизабет к Россу и что у него появился гораздо более сильный соперник.

Этого соперника звали Джеффри Чарльз.