Когда они доехали, до бульвара Сен-Жермен, часы показывали половину седьмого, и во дворе министерства было пусто. Пройдя через двор и уже подойдя к двери здания, Мегрэ и Лапуэнт услышали сзади голос:

— Эй, вы! Куда идете?

Сторож не видел, как они пришли. Они остановились, повернулись к нему. Прихрамывая, он подошел к ним, бросил взгляд на значок, который показал Мегрэ, а потом на его лицо и пробормотал:

— Извините. Я только что видел ваше фото.

— Очень хорошо. Раз уж вы здесь, скажите, пожалуйста… — у Мегрэ уже начало входить в привычку вытаскивать из бумажника фотографию, — …вам приходилось видеть это лицо?

Сторож, боясь совершить еще один промах, надел очки с толстыми стеклами в стальной оправе и стал внимательно изучать фото. Он не говорил ни да, ни нет. Казалось, он хочет, чтобы опять не попасть впросак, спросить, о ком идет речь, но не решается.

— Он сейчас немного постарше, верно?

— На несколько лет.

— У него двухместный черный автомобиль старой модели?

— Возможно.

— Тогда я, наверно, именно его ругал за то, что он поставил свой автомобиль во дворе на стоянке для министерских машин.

— Когда это было?

— Не помню точно дня. Где-то в начале недели.

— Он не назвал свою фамилию?

— Нет, пожал плечами и поставил машину на другом конце двора.

— Он поднялся по главной лестнице?

— Да.

— Попытайтесь, пока мы будем наверху, вспомнить день.

Дежурный еще находился на своем посту и читал газеты. Мегрэ и ему показал фотографию. Тот покачал головой.

— Когда он мог приходить?

— В начале недели.

— Меня здесь не было. Я брал отпуск на четыре дня: у меня умерла жена. Спросите лучше Жозефа. Он будет здесь на будущей неделе. Доложить о вас господину министру?

Через минуту Огюст Пуан сам открыл им дверь своего кабинета. Он выглядел усталым, но спокойным. Не набросился на Мегрэ и Лапуэнта с вопросами. Бланш и Флери тоже находились в кабинете. На маленьком столике стоял портативный приемник, очевидно, принадлежащий министру, и все трое внимательно слушали какую-то передачу.

«…заседание было коротким и посвящалось исключительно текущим делам, но в кулуарах весь день царило волнение. Циркулируют самые разнообразные слухи. Говорят, что в понедельник состоится сенсационный запрос в парламенте, но пока еще неизвестно…»

— Выключите! — сказал Пуан секретарше.

Флери направился к двери, но Мегрэ остановил его.

— Вы нам не помешаете, господин Флери. И вы, мадемуазель, тоже.

Пуан встревоженно посмотрел, не догадываясь, что собирается делать комиссар. В то же время у него было такое лицо, словно он настолько поглощен своими мыслями, что почти ничего не замечает. Могло показаться, что он мысленно составляет план кабинета: он посматривал то на стены, то на двери, то на окна.

— Вы разрешите, господин министр, задать несколько вопросов вашим сотрудникам?

Сначала Мегрэ обратился к Флери:

— Я полагаю, что в момент визита Пикмаля вы находились в своем кабинете?

— Но я не знал, что…

— Тогда, да. Но теперь знаете. Где вы были в это время?

Флери указал на приоткрытую двустворчатую дверь.

— Там — ваш кабинет?

— Да.

Комиссар подошел взглянуть.

— Вы были одни?

— Мне трудно сейчас ответить на этот вопрос. Я очень редко бываю подолгу один. Весь день посетители. Как правило, часть из них принимает господин министр — наиболее важных. Остальными занимаюсь я.

Мегрэ подошел и открыл дверь, которая вела из кабинета Флери в приемную.

— Посетители проходят через эту дверь?

— Как правило. За исключением тех, которых сначала принял господин министр, а потом по тем или иным причинам направил ко мне.

Зазвонил телефон. Пуан и Бланш посмотрели друг на друга. Затем она сняла трубку.

— Господина министра нет.

Она слушала с неподвижным взглядом. Виду нее был усталый.

— Все то же?

Она утвердительно кивнула.

— Он говорит, что его сын…

— Перестаньте.

Пуан повернулся к Мегрэ.

— Начиная с полудня беспрестанно звонит телефон. Несколько раз я сам брал трубку. Большинство говорит одно и то же: «Если ты не перестанешь скрывать подробности клерфонского дела, с тебя сдерут шкуру!» Бывают и варианты. Некоторые говорят вежливо. Иногда даже представляются. Это родители детей, которые погибли во время катастрофы. Одна женщина взволнованно прокричала в трубку: «Вы же не станете покрывать убийц! Если вы не уничтожили отчет Калама, обнародуйте его, чтобы вся Франция узнала…»

Под глазами у Пуана были темные круги, а кожа посерела, как обычно у людей, которые не спят по ночам.

— Только что мне звонил из Ла-Роша председатель комитета нашего избирательного округа, услышавший по радио мое заявление. Этот человек был близким другом моего отца и знает меня с детства. Он ни в чем меня не обвинял, но я чувствовал, что он сомневается. «Здесь ничего не могут понять, сынок, — грустно сказал он мне. — Здесь знают твоих родителей и думали, что знают тебя. Даже если эти типы все сядут в тюрьму, ты все равно обязан сказать все, что тебе известно».

— Скоро вы это сможете сказать, — пообещал Мегрэ.

Пуан вскинул голову и, боясь, что неправильно расслышал, недоверчиво спросил:

— Вы, правда, так думаете?

— Сейчас я уверен в этом.

Флери стоял, прислонясь к высокому столику на другом конце кабинета. Мегрэ протянул фотографию Бенуа министру. Тот посмотрел на нее, ничего не понимая.

— Кто это?

— Вы его не знаете?

— Его лицо мне ни о чем не говорит.

— Он не приходил к вам в последние дни?

— Если он приходил ко мне, его имя должно быть зарегистрировано в приемной.

— Не покажете ли вы мне вашу комнату, мадемуазель Бланш?

Флери издали не мог видеть фотографию, и Мегрэ отметил, что он грызет ногти; видно, эта дурная привычка сохранилась у него с детства.

Дверь в комнату секретарши, соседствующую с кабинетом Флери, была одностворчатой.

— Когда пришел Пикмаль и ваш патрон попросил вас оставить их вдвоем, вы ушли сюда?

Она кивнула головой.

— Вы закрыли за собой дверь?

Опять кивок.

— Вы могли бы слышать то, что говорится в кабинете?

— Если бы я приложила ухо к двери и там говорили бы достаточно громко.

— Но вы этого не сделали?

— Нет.

— И никогда так не делали?

Она предпочла не отвечать. Возможно, она иногда и подслушивала, к примеру, когда Пуан принимал даму, которая ей казалась красивой или опасной.

— Вам знаком этот человек?

Она ожидала этого вопроса, так как успела бросить взгляд на фото, когда его рассматривал министр.

— Да.

— Где вы его видели?

Чтобы те двое не услышали, она ответила тихо:

— В соседнем кабинете.

И показала пальцем на перегородку, которая отделяла ее комнату от кабинета Флери.

— Когда?

— В тот день, когда приходил Пикмаль.

— После?

— Нет, до.

— Он сидел, стоял?

— Сидел, в шляпе и с сигарой во рту. Я еще возмутилась тем, как он на меня посмотрел.

— И больше не видели?

— Видела. Потом.

— Вы хотите сказать, что он был в кабинете и когда ушел Пикмаль? Значит, он сидел там все время, пока Пикмаль был у министра?

— Похоже, что да. Он был там и до и после визита. Вы полагаете, что…

Вероятно, она хотела поговорить с ним о Флери, но Мегрэ остановил ее:

— Все, все!.. Идемте…

Когда они вернулись, Пуан с упреком взглянул на Мегрэ, решив, что он изводил его секретаршу вопросами.

— Вы сможете обойтись без вашего начальника канцелярии сегодня вечером, господин министр?

— Смогу, конечно. А почему…

— Потому что мне надо бы побеседовать с ним.

— Здесь?

— Нет, лучше у меня в кабинете. Вас не затруднит пройти с нами, господин Флери?

— Я пригласил даму поужинать, но если это необходимо…

— Позвоните и отмените свидание.

Флери так и сделал. Оставив дверь своего кабинета приоткрытой, он вызвал ресторан «Фуке».

— Боб?.. Говорит Флери… Жаклин пришла?.. Нет еще?.. Ты уверен?.. Когда она придет, скажи ей, пожалуйста, чтобы она садилась ужинать без меня… Да… Вероятно, я не смогу прийти… Возможно, позднее… Да… Пока…

Лапуэнт искоса наблюдал за ним. Пуан, сбитый с толку, смотрел на Мегрэ с явным желанием спросить у него, что все это значит. Но комиссар делал вид, будто ничего не замечает.

— Вы заняты сегодня вечером, господин министр?

— Я должен был председательствовать на банкете, но предпочел отклонить свою кандидатуру, пока ее не отклонили другие.

— Я вам позвоню, чтобы сообщить новости, но это может быть довольно поздно.

— Звоните даже ночью.

Появился Флери со шляпой и пальто в руках. Вид у него был такой, словно он едва держится на ногах.

— Вы готовы? Пошли, Лапуэнт.

В полном молчании все трое спустились по широкой лестнице и направились к стоявшему на улице автомобилю.

— Садитесь… На набережную, Лапуэнт…

По дороге они не перемолвились ни словом. Флери несколько раз собирался задать вопрос, но не решался. Он не переставая грыз ногти.

На лестнице Мегрэ пропустил Флери вперед, открыл перед ним дверь своего кабинета, подошел к окну и захлопнул его.

— Снимайте пальто. Устраивайтесь поудобней.

Потом Мегрэ знаком вызвал Лапуэнта в коридор.

— Останешься с ним, пока я не вернусь. Это будет не скоро. Может случиться, что тебе придется просидеть здесь часть ночи.

Лапуэнт покраснел.

— У тебя свидание?

— Неважно.

— Можешь позвонить?

— Да.

— Если она захочет составить тебе компанию…

Лапуэнт покачал головой.

— Скажи, чтобы из бара принесли бутербродов и кофе. Не спускай с Флери глаз и не разрешай ему никуда звонить. Если он станет тебя расспрашивать, ты ничего не знаешь. Пусть «дойдет» к моему возвращению.

Это был классический прием. И все-таки Лапуэнт, участвовавший в расследовании чуть ли не с самого начала, не понимал, чего добивается шеф.

— Ладно, иди к нему. Не забудь про бутерброды.

Мегрэ пошел в комнату инспекторов, где застал Жанвье, который еще не успел уйти.

— У тебя есть какие-нибудь планы на вечер?

— Нет. Но жена…

— Ждет, да? Можешь ей позвонить?

И тут же сам подсел к другому телефону и набрал номер Катру.

— Это Мегрэ… Извини, что снова тебя беспокою… Тут я недавно наткнулся на рыболовные крючки и сразу кое-что вспомнил… Как-то я встретил Бенуа в субботу на Лионском вокзале — он отправлялся на рыбалку… Что ты говоришь?.. Ах, он страстный рыболов!.. А ты не знаешь случайно, куда он обычно ездит удить рыбу?..

Сейчас Мегрэ был абсолютно уверен в себе и чувствовал, что находится на верном пути и ничто уже не сможет его остановить.

— Что?.. У него где-то есть домик?.. А ты не можешь узнать, где именно?.. Да… Сейчас же… Жду у телефона…

Жанвье все еще разговаривал с женой, расспрашивая о каждом ребенке, а те по очереди подходили пожелать ему спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Пьер… Спи спокойно… Да, когда ты проснешься, я буду дома… Это ты, Моника?.. Твой маленький братик хорошо себя вел?..

Мегрэ слушал, вздыхая. Когда Жанвье повесил трубку, он пробормотал:

— Ночь, наверно, у нас будет тяжелая. Пожалуй, мне тоже стоит позвонить жене.

— Соединить вас?

— Нет, дождусь сначала нужных сведений. Катру сейчас звонил сослуживцу, тоже рыболову, который несколько раз ездил с Бенуа на реку.

Теперь все зависело от случая. Сослуживца могло не оказаться дома. Он мог быть в командировке далеко от Парижа. Телефон молчал уже минут десяти, и Мегрэ наконец выдохнул:

— Пить хочется!..

В этот момент раздался звонок.

— Катру?

— Да. Ты знаешь такое место — Сен-Пер?

— Немного выше Корбейя, недалеко от шлюза?

Мегрэ вспомнил одно давнее дело…

— Оно самое. Маленькая деревушка на берегу Сены, излюбленное место рыболовов. У Бенуа там домик, недалеко от деревни — бывшая сторожка, развалюха, которую он купил за гроши лет десять назад.

— Я найду.

— Удачи!

Позвонить жене Мегрэ не забыл, но у него, к сожалению, не было детей, которые могли бы пожелать ему доброй ночи.

— Пошли.

Проходя мимо своего кабинета, он приоткрыл дверь. Лапуэнт, расположившись в кресле Мегрэ, зажег лампу с зеленым абажуром и читал газету. Флери, с полузакрытыми глазами и с застывшим лицом сидел на стуле, положив ногу на ногу.

— До скорого свидания, малыш.

Флери вздрогнул, вскочил со стула, собираясь задать вопрос, но комиссар уже закрыл дверь.

— Машину брать?

— Да. Мы отправляемся в Сен-Пер. Это километров тридцать.

— Когда-то я ездил туда с вами.

— Верно. Есть хочешь?

— Если мы задержимся надолго…

— Остановись у пивной «Дофин».

Увидев их, гарсон удивился.

— Значит, не нужно нести вам в кабинет бутерброды и пиво, которые заказал Лапуэнт?

— Нужно, нужно. Но сперва дай нам чего-нибудь выпить. Что будешь пить, Жанвье?

— Не знаю.

— Перно?

Мегрэ хотелось перно, Жанвье чувствовал это и заказал себе то же самое.

— Приготовь нам по два больших бутерброда каждому.

— С чем?

— Все равно. Если есть, с паштетом.

Мегрэ выглядел самым спокойным человеком на свете.

— Мы слишком привыкли к уголовным делам, — пробормотал комиссар как бы себе самому, держа в руках рюмку. В ответе он не нуждался: он уже мысленно ответил себе. — Уголовное преступление совершает либо один преступник, либо группа, действующая заодно. В политике все по-другому, отсюда такое количество партий в парламенте. — Эта мысль позабавила его. — Масса людей заинтересована в отчете Калама по совершенно различным причинам. Это не только политики, которых публикация отчета поставит в трудное положение. И не только Артюр Нику. Есть и такие, которым обладание отчетом дало бы немалые деньги. И такие, которым дало бы власть.

В этот вечер в баре было очень мало посетителей. Все лампы горели, воздух был тяжелый, как перед грозой.

Мегрэ и Жанвье ели бутерброды за столом, за которым обычно сидел комиссар, и он вспомнил столик Маскулена в «Камбале». У них обоих были свои столы, но в разных местах, а уж люди, окружавшие их, были совсем не похожи.

— Кофе?

— Пожалуй.

— Коньяк?

— Нет. Я за рулем.

Мегрэ тоже не стал ничего пить, и вскоре они уже выехали из Парижа через Итальянские ворота и покатили по дороге на Фонтенбло.

— Это забавно, но, кури Бенуа трубку, а не вонючие сигары, наша задача оказалась бы намного сложней.

Они выехали, из пригорода. Вдоль дороги мелькали высокие деревья, в обоих направлениях мчались машины с зажженными фарами. Многие обгоняли маленький черный автомобиль.

— Думаю, гнать не стоит?

— Не стоит. Либо они там, либо…

Мегрэ достаточно хорошо знал людей типа Бенуа и мог поставить себя на его место. Бенуа не обладал воображением. Он был просто мелкий мошенник, которому грязные дела не принесли богатства.

Женщины, все равно какие, безалаберная жизнь, заведения, где он может хвастаться и слыть храбрецом, да возможность в конце недели на день-два поехать порыбачить — вот все, что ему нужно в жизни.

— Помнится мне, что в Сен-Пере на площади есть маленькое кафе. Остановись там, может быть, что-нибудь узнаем.

У Корбейя они переправились через Сену и поехали по дороге, идущей вдоль реки; по другую сторону ее тянулся лес. Раз пять Жанвье резко бросал машину в сторону, чтобы не задавить кролика, всякий раз при этом бормоча:

— Беги, дурачок!

Время от времени в темноте мелькали огоньки; наконец показалась цепочка уличных фонарей, и машина затормозила у кафе, где несколько человек играли в карты.

— Мне тоже пойти туда? — спросил Жанвье.

— Если хочешь опрокинуть рюмочку.

— Сейчас нет.

Мегрэ подошел к стойке и заказал белое вино.

— Вы знаете Бенуа?

— Полицейского?

Значит, Бенуа до сих пор не сказал в Сен-Пере, что больше не служит в Сюртэ.

— Где он живет?

— Вы приехали из Корбейя?

— Да.

— Значит, проехали мимо него. Вы заметили каменоломню в полутора километрах отсюда?

— Нет.

— Ночью ее не увидишь. Дом Бенуа как раз напротив каменоломни, по другую сторону дороги. Если он там, вы увидите свет.

— Благодарю вас.

— Там он! — раздался голос одного из игроков в белот[10].

— Откуда ты знаешь?

— А я вчера продал ему баранью ногу.

— Целую ногу для него одного?

— Он любит поесть.

Через несколько минут Жанвье, ехавший очень медленно, увидел в лесу светлое пятно.

— Это, вероятно, каменоломня.

Мегрэ взглянул на другую сторону дороги и метрах в ста на берегу реки заметил освещенное окно.

— Машину оставь здесь. Пошли.

Хотя ночь была не лунная, они все-таки нашли заросшую травой тропинку.