За несколько дней до Рождества майорша вернулась в Лёвшё, но до Экебю добралась только в сочельник. Она тяжело заболела в пути. Воспаление легких, постоянная лихорадка, но по виду ее никто бы этого не сказал, настолько она была счастлива.

Дочь пастора из Брубю прожила у нее на заводе в лесах Эльвсдаля с октября и теперь очень торопилась домой. Но она никак не могла помешать майорше останавливать чуть не каждого прохожего и расспрашивать о новостях:

– Как дела в Лёвшё?

– Неплохо, неплохо, – слышала она в ответ. – Получше идут дела. Полоумный пастор из Экебю и его жена стараются всем помочь.

– Хорошие времена настали, – говорил следующий. – Синтрама нет, кавалеры из Экебю взялись за работу. Деньги пастора-скупердяя нашлись. Люди говорят, в церкви в Бру, в звоннице. Много денег. Хватит, чтобы в Экебю вернулись его честь и слава. И на хлеб голодным тоже хватит.

– Наш старый прост будто ожил, – удивлялся третий. – Каждое воскресенье читает проповеди, дескать, Царствие Божье уже наступает. Кому охота грешить в такое время? Говорит, всё, со злом покончено. Наступает царство добра и справедливости.

И жар не так мучит майоршу, и в груди меньше колет, когда слышит она такие слова:

– Две богатые женщины помогают Йосте Берлингу, и делом и деньгами. Марианна Синклер и Анна Шернхёк. Сами ходят с хутора на хутор, смотрят, чтобы никто не голодал. И еще вот что: самогона стали меньше гнать, зерно не переводят на эту заразу.

У майорши появилось странное чувство, будто она сидит в церкви и слушает бесконечную службу. Уж не в Святую ли землю она приехала? У стариков разглаживались морщины, когда они говорили о наступившей в их краях благодати. Даже больные забывали про свои болезни – такие хорошие времена наступили, болеть неохота, говорили они.

– Всем бы стать такими, как покойный капитан Леннарт. Делать добрые дела – что может быть лучше? Верить в добро, никому не делать зла – ясное дело, Господь только этого и ждет, чтобы вернуться в Свое Царство.

И этот дух ощущался повсюду. Во многих усадьбах открыли бесплатные кухни для самых нуждающихся. Рабочие вернулись на свои места, все майоршины заводы заработали в полную силу.

Никогда она не чувствовала себя лучше, чем сейчас. Ей казалось, что морозный воздух освежает ее грудь и унимает постоянную колющую боль. У каждой усадьбы останавливала она экипаж и расспрашивала работников.

– Все хорошо, – отвечали ей. – Нужда уже в глаза глядела, но добрые господа из Экебю, храни их Господь, помогли. Госпожа майорша удивится, когда увидит, сколько сделано. Мельница, которую половодьем снесло, почти готова, а кузница уже работает. И дом в усадьбе, который сгорел, скоро готов будет. Уже стропила поставили, под крышу подвели.

Лишения и трагические события изменили людей, думала майорша. Боюсь, ненадолго, но изменили. Но как приятно вернуться в край, где все помогают друг другу, где каждый стремится сделать что-то хорошее, где перед лицом беды отступили злоба и зависть. Ей уже казалось, что она смогла бы простить глубоко ранившее ее вероломство кавалеров, и в душе радовалась, что не потеряла способность прощать.

– Анна-Лиза, – сказала она. – Мне, старухе, кажется, что мы с тобой угодили в Царство Небесное.

Когда сани остановились в Экебю, кавалеры кинулись помогать ей и оцепенели от изумления: они ее не узнали. Перед ними была не властная, суровая и острая на язык майорша, а совершенно другая женщина. Такая же кроткая и добрая, как их молодая графиня. Те, кто знал ее в давние годы, перешептывались: «Это не майорша. Это Маргарета Сельсинг».

Конечно, кавалеры были искренне рады. Их опасения, что майорша не простит им предательство, оказались напрасными. Она и не помышляла о мести. Но радость быстро сменилась тревогой – майорша была очень больна. Ей тут же постелили в конторе. На пороге она остановилась.

– Что это было? – спросила она. – Я знаю, что это было. Буря Господня. Господь наслал на нас бурю. Но теперь я чувствую: буря эта была очистительной.

И закрыла за собой дверь.

Кавалеры понуро побрели в свой флигель. Так много хочется сказать человеку, который близок к тому, чтобы покинуть этот мир! Слова так и просятся наружу, когда знаешь, что в соседней комнате лежит тот, чьи уши очень скоро не смогут их услышать. Так и хочется сказать: «О, друг мой, друг мой! Можешь ли ты простить? Можешь ли ты поверить, что мы любим тебя, несмотря ни на что? Как же могло случиться, что мы принесли тебе столько горя и страданий, пока вместе брели по этому короткому пути, который называется жизнью? Спасибо, милый друг, за всю радость, что ты мне подарил. Спасибо, что ты есть».

Это первое, что приходит на ум. А надо сказать еще многое, многое другое.

А майорша горела в лихорадке. У нее начался бред, и если бы она даже услышала слова любви, приготовленные кавалерами, она бы их не поняла. Неужели она так и не узнает, как они самоотверженно трудились, чтобы восстановить ее детище, как они спасли честь и славу Экебю?

Кавалеры пошли в кузницу. Там было пусто, рабочие разошлись по домам праздновать Рождество. Кавалеры не стали их звать, разожгли горн сами. Им казалось, что, если майорша услышит звук кузнечного молота, она и без слов поймет все, что они хотели ей сказать.

Уже давно стемнело, поэтому Рождественская ночь наступила незаметно. Они молчали, но каждый думал об одном и том же: как странно, что второе Рождество подряд они встречают в кузнице.

Умелец Кевенхюллер, благодаря которому удалось в такое короткое время восстановить и мельницу, и кузницу, и Кристиан Берг, могучий капитан, раздували горн, Йоста и патрон Юлиус подбрасывали уголь.

Кто-то сидел на тачках с углем. Лёвенборг, старый мистик, беседовал с дядюшкой Эберхардом, сидя на наковальне прямо под нависшим молотом.

– Сегодня ночью умрет Синтрам, – сказал он.

– Почему именно сегодня? – спросил Эберхард.

– Брат мой, надеюсь, помнит, что ровно год назад мы заключили пари? Мы поклялись, что не будем превращаться ни в пергаментных желчных старцев, ни в туго набитые кошельки. Мы не собираемся делать ничего, что не пристало кавалерам. Мы остаемся кавалерами.

– А ты, брат мой, понимаешь, что мы проиграли пари? Не пристало кавалерам… многое мы понаделали, чего не пристало делать кавалерам. Помогли майорше, начали работать, и, что совсем плохо, Йоста не сдержал слова. Обещал умереть, а вот он, уголь таскает, живее всех живых.

– Неужели ты считаешь, что я об этом не подумал? – пожал плечами Лёвенборг. – Но позволь, брат, указать тебе, что ты, хоть и философ, мыслишь поверхностно. Мы поклялись не искать выгоды – помнишь? «Не собираемся превращаться в туго набитые кошельки». И мы ее не искали. Мы поклялись не совершать практичных поступков. Но мы не давали обещания не действовать во имя любви, чести и добра. Думаю, Синтрам проиграл.

– Наверное, брат мой прав, – произнес дядюшка Эберхард задумчиво.

Возможно, эта мысль ляжет в основу его новой теории мироздания.

– Мало того, – продолжил Лёвенборг, – я слышал нынче бубенцы на его санях. Вы же понимаете, что это… не настоящие бубенцы. Он скоро явится.

И маленький старичок уставился в открытую дверь кузницы, где на темно-синем, почти черном небе сияли редкие звезды.

И через мгновение вскочил как ужаленный:

– Брат! Ты видишь его? Ты разве не видишь, как он крадется в дверь?

– Ничего я не вижу, – буркнул философ. – Ты уже носом клюешь, брат мой. Тебе приснилось.

– Я его видел совершенно отчетливо! На фоне звезд! Как всегда, в своей волчьей шубе с когтями и меховой шапке. А сейчас скрылся в темноте. Смотри, он уже у горна, стоит рядом с Кристианом! Но и Кристиан его не видит! Он бросил что-то в огонь! Осторожно, друзья, берегитесь!

И словно в подтверждение его слов из горна с треском вырвался сноп искр. Никого, правда, не обожгло.

– Отомстить хочет, – прошептал Лёвенборг.

– Ты что, с ума сошел, брат? – Эберхард не на шутку рассердился. – Тебе мало того, что было? Никого там нет.

– Можно, конечно, выдавать желаемое за действительное. Но это не помогает, брат! Вон же он стоит и щерится. Осторожно!

Он рванул Эберхарда с наковальни, и оба старика повалились на пол. В ту же секунду огромный молот сорвался и с тяжким грохотом рухнул. Не выдержал железный крюк-фиксатор, такое бывает, но Лёвенборг и Эберхард чудом избежали гибели.

– А теперь веришь? – выкрикнул Лёвенборг. Он сиял от гордости. – Но нет у него над нами власти! Хочет отомстить, а не может! – Он помолчал, довольно улыбаясь, но тут ему пришла в голову тревожная мысль.

– Иди к женщинам, Йоста, – крикнул он. – Он может и там показаться. Они не так привычны к чертовщине, как мы, закаленные бойцы. Наверняка перепугаются. И будь осторожен! Над нами у него власти нет, а над тобой… над тобой – не знаю, ты же нарушил слово. На тебя он особенно зол. Ты дал ему слово и не выполнил обещания. Будь осторожен!

Позже они с удивлением узнали, что Лёвенборг был прав: Синтрам умер именно в эту ночь, в ночь на Рождество. Кто-то рассказывал, что он якобы повесился в тюрьме. Другие перешептывались, что судейские сами его убили. Улик по его делу почти не было, а выпустить его на волю означало обречь весь уезд на страдания – по части интриг Синтраму равных не было. Но большинство были уверены, что Синтрам бежал. В полночь за ним приехал князь тьмы в черной карете, запряженной черными же лошадьми, и увез Синтрама из тюрьмы – провел сквозь стены, будто их и не было.

Любопытно, что не только Лёвенборгу померещился Синтрам в рождественскую ночь. Он был замечен и в Форсе, а Ульрика Дильнер видела его во сне. Многие, многие видели его, и так продолжалось несколько дней, покуда Ульрика Дильнер не забрала из тюрьмы его тело и не похоронила на погосте в Свартшё. Сразу после этого она рассчитала всех подручных Синтрама, и под ее управлением Форс вскоре стал образцовым хозяйством. После этого привидение не появлялось.

* * *

Говорят также, что еще до прихода Йосты Берлинга в контору приходил неизвестный и передал майорше какое-то письмо. Письмо положили на столик рядом с постелью больной, и ей неожиданно стало намного лучше. Температура снизилась, боли стали не такими свирепыми, она присела на постели и прочитала письмо.

Старики считают, что таинственное улучшение в ее состоянии произошло не без вмешательства темных сил, потому что то, что она прочитала письмо, было Синтраму на руку.

И письмо было необычным. Договор, написанный на черной бумаге и подписанный кровью. Конечно, никто ничего подобного не видел, но покажи этот договор кавалерам, они бы его узнали. Он был составлен в кузнице Экебю.

А сейчас майорша полусидела в кровати и читала этот договор. Она узнала, что она – ведьма, что она обязалась поставлять души кавалеров в преисподнюю, поэтому она должна покинуть Экебю. Ведьмам не место в Экебю, это наносит ущерб чести и славе поместья. И еще много всякой чуши было написано в этом пьяном договоре. Она посмотрела на дату – ровно год назад. Проверила все подписи и рядом с росчерком Йосты Берлинга прочитала следующее: «Поскольку майорша сделала меня убийцей Эббы Дона, рассказав ей про мое прошлое, я без колебаний ставлю свою подпись».

Майорша медленно свернула договор и положила его в конверт. Потом долго лежала и думала. Как горько было ей узнать, что для тех, кому она помогала и давала работу, она была ведьмой и колдуньей, приспешницей дьявола. Ну что ж, что еще ждать от неверной жены… Вот какую благодарность она заслужила.

Ну, хорошо, темные люди, и представления о мире у них темные. Но кавалеры! Эти нищие кавалеры! Изобретатели и музыканты, воины и философы, которых она приютила, кормила и поила, которым из уважения к их былой мощи и жалости к сегодняшней немощи позволяла жить беззаботной, веселой жизнью! Как они-то могли пойти на такое, отнять у нее Экебю! Мысли ее обгоняли друг друга, она чувствовала, как в ней закипает гнев, а ее пылающий мозг уже предлагал планы отмщения.

Она приказала дочери пастора, которая не отходила от ее постели, послать в Хёгфорс за нотариусом. Я хочу составить завещание, сказала майорша.

Анна-Лиза ушла, ее сменила графиня Элизабет.

Майорша долго молчала. Брови ее были сдвинуты, лицо искажено страданием.

– Госпожа майорша очень больна, – тихо сказала графиня.

– Да. Я никогда в жизни не была так больна.

Вновь наступило молчание. Потом майорша заговорила снова, голос ее был сух и резок:

– Подумать только, а ведь и вы, графиня… вас здесь все любят и на руках носят, а вы ведь тоже изменили мужу.

Элизабет вздрогнула.

– По крайней мере в мыслях, а ведь это одно и то же. Сейчас, когда я на волосок от смерти, я это ясно чувствую. Это одно и то же.

– Я знаю, госпожа майорша. Вы правы – это одно и то же.

– И, однако, вы счастливы! Вы стали женой вашего возлюбленного, не согрешив при этом в глазах людей. Вы можете не скрывать свою любовь, идти рука об руку до конца дней.

– О, майорша, майорша!

– И как же вы можете с ним оставаться? – Голос больной изменился, она почти кричала. Глаза ее горели сухим горячечным блеском. – Покайтесь, покайтесь, пока не поздно! Поезжайте к своим родителям, пока они сами сюда не явились и не прокляли вас! Неужели вы всерьез считаете Йосту Берлинга своим мужем? Бегите от него! Я оставлю ему Экебю, власть, все что угодно – и вы решитесь разделить все это с ним? Решитесь наслаждаться богатством и славой? Я решилась… когда-то. Надеюсь, вы помните, как сложилась моя жизнь. Помните тот рождественский ужин, помните каталажку в судейской усадьбе?

– О, госпожа майорша, о каком счастье вы говорите? Я приложу все усилия, чтобы счастье даже не приближалось к нашему очагу. Мы, грешники, не имеем права наслаждаться счастьем. Неужели вы думаете, я не хочу домой? Если бы вы знали, с какой тоской я думаю о доме, о спокойствии, о родительской поддержке и любви. Но я и на это не имею права. Я обречена жить здесь, я обречена все время бояться… Господи, все, что я делаю, в конце концов оборачивается грехом и скорбью сердечной. Бояться, что, помогая одному, я наношу рану другому. Я слишком слаба и глупа, чтобы выдержать жизнь здесь, но что я могу сделать? Я, связанная вечным искуплением греха?

– Все это слова, графиня. Красивые слова. Не обманывайте себя. Вы просто не хотите его оставить, вот и вся причина.

Графиня не успела слова сказать, и я не уверена, что она нашлась бы, что ответить, но тут в комнату вошел Йоста Берлинг.

– Подойди ко мне, Йоста. – Возбуждение улеглось, голос опять стал резким и неприязненным. – Подойди, подойди, ты, кем не нахвалится весь уезд. Спаситель человечества. Узнай, как прожила это время старая майорша, которую ты обрек нищенствовать на дорогах, презираемой и ненавидимой!

Сначала я расскажу тебе, что было весной, когда я наконец добралась до своей старухи матери.

В марте это было, в марте. В марте пришла я в эльвдальские леса. Можешь себе представить, что за вид у меня был. Туда путь не близкий – нищенка, побирушка. Она в молочном погребе, сказали мне. Я спустилась туда и долго стояла у дверей. По всем стенам на полках стояли медные бидоны с молоком. А моя мать, которой за девяносто, брала один за другим эти бидоны и снимала сливки. Она работала без устали, ловко и споро, но я видела, с какой мукой ей это дается, как ей трудно выпрямиться, чтобы достать с полки очередной бидон. Мне казалось, она меня не видит, но вдруг услышала ее странный, пронзительный голос.

«Значит, так все и случилось, как я тебе пожелала», – сказала она.

Я попросила ее простить меня, но поняла, что зря старалась – старуха была совершенно глуха. Я замолчала и опять услышала ее голос:

– Можешь подойти поближе и помочь.

Я подошла и стала помогать. Снимала бидоны в раз и навсегда заведенном ею порядке, ставила на место, опускала половник ровно на ту глубину, на которую следует опускать, когда снимаешь сливки. Мать никогда и никому, ни одной служанке, не доверяла эту работу, но я с детства помнила, как это делается.

«Справишься», – только и сказала она, и я поняла, что она меня простила.

А из нее словно воздух выпустили. Сидела в своем кресле и спала целыми днями. Две недели назад она умерла. Я вернулась бы раньше, Йоста, но я не могла ее оставить. Не могла…

Майорша остановилась. Ей было заметно трудно дышать. Йоста бросился к ней, но она предостерегающе подняла руку, собралась с силами и продолжила:

– Ты знаешь, Йоста, я хотела, чтобы ты жил здесь, в Экебю, поблизости от меня. У тебя особый дар, в твоем обществе всем весело и хорошо. Если бы ты захотел остепениться, я дала бы тебе большую власть. И я всегда надеялась, что ты найдешь себе хорошую жену. Сначала подумывала я о Марианне Синклер, потому что видела, как она в тебя влюблена, еще с тех пор, когда ты работал лесорубом. Потом Эбба Дона… В один прекрасный день я даже поехала к ней и сказала, что, если она выйдет за тебя замуж, ты получишь в наследство Экебю. Если я что-то сделала не так, прости меня.

Йоста встал на колени рядом с кроватью, прижался лбом к железной раме и застонал, как стонут люди, когда вспоминают что-то очень постыдное.

– И скажи мне, Йоста, как ты собираешься жить? Как ты будешь обеспечивать молодую жену? Скажи мне, скажи. Ты же знаешь, я всегда желала тебе только добра.

И Йоста начал говорить, стараясь улыбаться, хотя сердце его изнывало от жалости и стыда.

– Когда-то, когда я хотел во что бы то ни стало заняться работой, майорша подарила мне хуторок. Он никуда не делся. Я его не продал и не пропил. Он все еще мой. Осенью я привел его в порядок. Лёвенборг помогал мне. Мы побелили потолок, покрасили окна, оклеили стены обоями. Дальнюю комнатку Лёвенборг окрестил «кабинет графини». Он объездил все хутора в округе, искал господскую мебель, которую хозяева по случаю покупали на аукционах, но так ей и не пользовались. Купил кресла с подлокотниками, комоды с бронзовой оковкой и все такое. А в большой комнате поставили ткацкий станок для моей жены и токарный для меня. Купили разную домашнюю утварь. Лёвенборг долгими вечерами сидел и сетовал, как же мы будем жить с графиней в такой глуши. Но, клянусь, майорша, даже молодая моя жена не знала про это. Мы решили признаться ей только тогда, когда нам придется покинуть Экебю.

– Продолжай, Йоста!

– Лёвенборг все время повторял, что без служанки нам не обойтись. «Летом-то здесь, конечно, красота, – повторял он, – но зимой ей будет одиноко. Тебе нужна служанка, Йоста».

И я с ним согласился, хотя не знал, хватит ли у нас на это средств. Тогда он в один прекрасный день явился со своими нотами. Принес и стол с нарисованными клавишами. «Ты что, Лёвенборг, собрался поступить к нам в служанки?» – спросил я его. «А почему бы и нет, – ответил он. – Служанка вам нужна. Не собираешься же ты заставить юную графиню готовить еду и таскать дрова и воду из колодца?» Разумеется, я не собирался заставлять ее впрягаться в домашнее хозяйство, но ведь у меня самого есть пара рук. Но он настаивал на своем – лучше, если нас будет двое, а она пусть сидит и вышивает крестиком. Ты даже не представляешь, сколько заботы нужно такому нежному созданию!

– Продолжай! – сказала майорша. – Мне нравится твой рассказ. Он облегчает мои страдания. Значит, вы с Лёвенборгом решили, что молодая графиня будет в восторге от такого предложения?

Ему не очень понравился ее насмешливый тон, но он сдержался и продолжил:

– Нет, майорша, я так не решил, но если бы она захотела, было бы замечательно. Оттуда пятьдесят километров до ближайшего врача. А у нее такая легкая рука и такое нежное сердце, она могла бы перевязывать раны и облегчать горячку. К тому же я уверен, что люди стали бы приходить к ней за утешением, ее словно сам Бог предназначил быть утешительницей и целительницей ран. И физических, и душевных. А ведь так много горя в мире, так много несчастных, которым нужны слова утешения и надежды!

– А ты, Йоста Берлинг? Сам-то ты что собрался делать?

– Моя работа – верстак и токарный станок. Хочу жить своей жизнью и ни от кого не зависеть. Если моя жена согласится разделить со мной такую участь, так тому и быть. И если мне предложат все богатства мира, они меня не соблазнят. Я понял, что должен жить своей жизнью. Жить бедным среди бедных и помогать им, чем могу. Им нужен кто-то, кто сыграл бы польку на свадьбе или на Рождество, нужен кто-то, кто напишет за них письмо уехавшим детям, и пусть этим кем-то буду я. Богатство мне не грозит, майорша, но это меня ничуть не огорчает.

– Не особенно веселая жизнь, Йоста.

– Почему? Если нас двое и если мы поддерживаем друг друга, веселее жизни и быть не может. И двери наши будут открыты для всех – и для бедных, и для богатых. Уверен, что на хуторе у нас будет весело. И кого это испугает, что еду готовят прямо у них на глазах или что приходится двоим есть из одной тарелки.

– И какую пользу ты видишь в таком существовании? Чью похвалу хочешь заслужить?

– Самой большой похвалой для меня, майорша, будет, если мои бедные соседи будут вспоминать меня хоть пару лет после моей смерти. А насчет пользы… посажу пару яблонь у дома, научу деревенских скрипачей старинным мелодиям, а мальчишек-подпасков – хорошим песням, чтобы не так тоскливо было на лесных пастбищах.

Поверьте, майорша, я тот же самый сумасброд Йоста Берлинг, каким был и, наверное, останусь навсегда. Могу быть спельманом, не более того. Мне надо замолить много грехов, но стенать и рыдать по этому поводу – не для меня. Попробую принести людям радость, это и будет мое искупление.

– Йоста, все, о чем ты говоришь, слишком мелко для человека с твоими дарованиями. Я оставляю тебе Экебю.

– Майорша! – воскликнул Йоста с ужасом. – Умоляю, не делайте меня богатым! Не обременяйте этой обузой. Мое место среди бедняков.

– Я оставляю Экебю тебе и кавалерам. Ты достойный человек, Йоста. Народ тебя благословляет. Я скажу тебе, как мне сказала мать: справишься.

– Майорша, мы не можем принять этот дар. Мы, кавалеры, доставили вам столько горя! Мы не понимали вас, считали за злодейку.

– Я оставляю вам Экебю, – упрямо повторила она, жестко и непримиримо.

Йосте стало страшно.

– Не соблазняйте стариков, майорша! Богатство опять превратит их в лодырей и пьяниц. Богатые кавалеры – боже упаси! Что с нами будет?

– Я оставляю вам Экебю, Йоста. – Она будто и не слышала его возражений. – Но сначала ты должен мне обещать дать свободу твоей жене. Такая хрупкая женщина не для тебя, Йоста, и тем более не для той жизни, которую ты ей предлагаешь. Довольно она уже настрадалась в нашем медвежьем краю. Она тоскует по своей теплой, цветущей родине. Отпусти ее, Йоста. Отпусти, и Экебю твое.

Молодая графиня подошла к постели и преклонила колени:

– Я уже не тоскую по дому, майорша. Мой муж нашел выход. Это именно та жизнь, которая нам нужна. Я счастлива, что мне больше не придется притворяться холодной и строгой и непрерывно зудеть об искуплении и покаянии. Об этом нам напомнит бедность. Дорогой, ведущей к бедным и больным, я могу идти без греха и угрызений совести. И мне уже не страшно здесь, на севере. Но ради всего святого, не делайте его богатым. Тогда мне и вправду придется уехать.

Майорша приподнялась на кровати.

– Значит, все счастье должно достаться вам! – в отчаянии крикнула она и с трудом потрясла в воздухе кулаком. – Все счастье – вам! Нет уж, Экебю достанется кавалерам, пусть получат, что заслужили. И муж с женой пусть погибают! Ведь я же ведьма, колдунья, я вас направила на путь зла и предательства. Ты примешь от меня Экебю, и Экебю погубит тебя. Потому что ты слаб, Йоста. Ты дашь свободу жене и отправишь ее домой, и тогда ничто тебя не спасет. И твое имя после смерти будут проклинать так же, как благодаря вам проклинают мое. Маргарету Сельсинг будут вспоминать как ведьму и прелюбодейку. Тебя будут вспоминать как расточителя и кровососа!

Она бессильно опустилась на подушки и замолчала. И в наступившей тишине послышались тяжелые, торжественные удары кузнечного молота.

– Слушайте! – торжественно сказал Йоста. – Вот так и будут вспоминать Маргарету Сельсинг. Выходки вечно пьяных кавалеров забудутся, а эта музыка будет звучать вечно. Она будет звучать вечно, эта музыка, – победный гимн, неумолчная ода в честь неутомимой труженицы. Вы слышите, майорша, о чем поет молот? Спа-си-бо! – благодарит он. Спасибо за хорошую работу, спасибо за хлеб, что ты давала бедным, спасибо за проложенные дороги, за построенные дома! Спасибо за радость, которая жила в твоем доме! И память о тебе будет жить вечно, и дом твой всегда будет приютом тружеников и подвижников. Спи с миром и не суди строго тех, кто оступился. Тебя ждет царство мира и покоя, так благослови тех, кому еще предстоит этот путь.

Йоста замолчал, но молот продолжал петь. Все похвалы, все восторги, даже преклонение, которые достались в свое время майорше, вновь ожили в этой мощной оде. И постепенно маска гнева и обиды сошла с ее лица, то ли лихорадочный, то ли гневный румянец сменился восковой бледностью. Все поняли, что смерть уже развернула над ней свой плащ.

Вошла дочь пастора – приехал нотариус. Майорша слабо пошевелила пальцами – отпусти его. Никакого завещания не будет.

– О, Йоста Берлинг, Йоста Берлинг, как много тебе дано… – прошептала она. – И ты опять победил. Встань на колени, я хочу благословить тебя…

Она закашлялась и захрипела. Тело ее сотрясалось от страданий, но душа ничего про это не знала. Она уже парила в небесах.

Через час короткая борьба со смертью закончилась. Она вытянулась на постели, и лицо ее стало таким спокойным и прекрасным, что все замерли в глубоком душевном волнении.

– Дорогая наша майорша, – сказал Йоста Берлинг, сдерживая слезы. – Вот это и есть твое лицо. Маргарета Сельсинг вернулась после долгого отсутствия. И никогда больше она не уступит место майорше.

* * *

Кавалеры вернулись из кузницы, и их встретили печальным известием – майорша умерла.

– А молот она успела услышать? – только и спросили они.

– Успела, – коротко ответил Йоста, и они удовлетворенно кивнули.

А когда узнали, что майорша хотела оставить им Экебю, но не успела составить завещание, гордости их не было предела. И никто никогда не слышал от них слов сожаления о не доставшемся им богатстве.

Еще рассказывают, что в этот рождественский день Йоста Берлинг держал свою последнюю речь. Рядом с ним стояла его молодая жена. Им было очень грустно, что кавалерам придется покинуть Экебю. Что их ждет? Одинокая старость и болезни. Где они будут жить? Кавалеру, вынужденному снимать угол на крестьянском хуторе, не позавидуешь. Их ждет постепенное угасание. Прощайте, друзья, прощайте, веселые пиры и развлечения!

И он говорил для них, беззаботных, закаленных невероятными превратностями судьбы и все же сохранивших дух молодости и бескорыстной дружбы. Он называл их греческими богами и рыцарями, сошедшими с пьедесталов, чтобы взрастить радость и веселье в железной стране и в железный век. И сожалел, что даже в райском саду, где порхают бабочки счастья, никуда не деться от гусениц, пожирающих плоды.

Он знал, как никто, как важна радость для детей человеческих. Но он знал и другое – как трудно сочетать веселье и доброту. Нет задачи легче и нет задачи труднее, сказал он. Но твердо верит: прошедший год, год нужды, радости, счастья и разочарований, многому нас научил.

* * *

Ах, дорогие мои господа кавалеры, и у меня тяжело на душе в эту минуту. Грустно подумать – это наша последняя ночь вместе. Я уже не услышу вашего смеха и задорных песен. Настала пора разлуки и с вами, и со всеми веселыми людьми, жившими когда-то на несказанно красивых берегах озера Лёвен.

О, старые мои друзья! Вы одарили меня бесценными дарами. Вы скрасили мое уединение, вы дали мне понять, как переменчива жизнь на этой земле, как отчаяние сменяется радостью и радость отчаянием. Как герои Рагнарёка, последней битвы богов, сражались вы на берегах озера моего детства. Но чем могу я отблагодарить вас?

Может быть, вас порадует, что ваши имена все еще живы в стенах дорогих вам поместий? Еще стоят и Борг, и Бьорне, и Экебю в великолепном окружении порогов, парков и улыбчивых лесных полян, а если выйти на террасу и прислушаться, можно услышать совсем рядом пчелиное жужжание старых легенд и былей.

И если уж речь зашла о пчелах, позвольте мне рассказать вам еще одну старую историю.

Коротышка Рустер, барабанщик, отважно маршировал со своим барабаном в первых рядах шведской армии, когда та в 1813 году вошла в Германию. И после этого всю жизнь не уставал рассказывать удивительные истории про эту загадочную южную страну. Люди там огромные, как колокольни, ласточки величиной с орлов, а пчелы никак не меньше гусей.

– А ульи какие? – спрашивали его.

– Ульи как ульи. Такие же, как у нас.

– А как же они туда возвращаются? Как пролезают в леток?

– Неохотно, – отвечал маленький Рустер с сочувственной миной. – Очень и очень неохотно.

Дорогие мои читатели, как мне удержаться от искушения сказать то же самое? Целый год и еще один день вились над нами огромные пчелы фантазии, но теперь они очень и очень неохотно возвращаются в тесные ульи действительности.

Конец