Давно это было, очень давно. За много лет до того, как кавалеры хозяйничали в Экебю. Подпасок и девочка-пастушка играли в лесу, собирали морошку и мастерили дудочки из ольховых веток. Оба они родились в лесу, лес был их домом, и наделом их тоже был лес. И жили они в мире и согласии со всей лесной живностью, как живут в мире и согласии хозяева и домашние животные.

Рысь и лису почитали они за собак, куниц – за кошек, зайцев и белок – за домашний скот, филины и тетерева сидели в клетках из еловых ветвей, сами ели и сосны были им верными слугами, а молодые березки гостевали на их пирах. Они знали все норы, куда прятались гадюки от зимних холодов. Не испугались даже извивающегося в прозрачной воде огромного водяного змея, потому что опознали в нем знакомого ужа. Не боялись они ни гадюк, ни дриад, ни водяных змей – что за лес без дриад и гадюк. А лес был их домом. Люди в своем доме ничего не боятся.

Хутор, где жил мальчуган, стоял в лесу. Туда вела полузаросшая лесная тропинка, то поднимающаяся вверх, то круто сбегающая вниз, горы вокруг заслоняли солнце, а совсем рядом дремало и дышало во сне ледяными туманами бездонное болото. Малопривлекательное жилище для обитателей плодородных долин.

Ничего удивительного, что подпасок и пастушка еще в детстве решили пожениться и зарабатывать на жизнь своим трудом – в лесу, разумеется. Они и не представляли жизнь в другом месте.

Но когда они выросли и уже свадьба была не за горами, началась война, и пастушка призвали в армию. Вернулся с войны в целости и сохранности, не был ранен, ему не оторвало, как многим, руку или ногу, однако что-то с ним случилось. Война не прошла для него бесследно, слишком много зла и человеческой жестокости он насмотрелся. И потерял способность видеть добро.

Поначалу никто ничего и не заметил. Цел – и слава Богу. Как и ожидалось, вскоре после возвращения они обвенчались. Поселились, как и задумывали, в уединенном лесном хуторе неподалеку от Экебю, но счастье в их дом не пришло.

Она не узнавала мужа – он стал ей чужим. Почти все время молчал, а иногда принимался громко и ненатурально хохотать. Не то чтобы он ссорился с кем-то или кого-то обидел – нет, он никого не задевал и работал усердно. И все же люди его сторонились. Его никто не любил, потому что он не любил никого. Он во всем и во всех видел только плохое. Он уже знал, что самый мирный с виду человек, дай ему только возможность, может оказаться убийцей и насильником. Этому его научила война. Других уроков с войны он не вынес. И сам он был уверен, что все его ненавидят. Горы, заслоняющие солнце, болота, источающие холодный туман, – его враги.

Тому, кто вынашивает недобрые мысли, не стоит жить в лесу.

Еще раз повторю – не стоит жить в лесу тому, кто во всех видит врагов. Запомните это вы, те, кто решил поселиться в безлюдной чаще! Очистите ваше сердце, напоите его добром, иначе вам всюду будут мерещиться враги. Вам будет казаться, что и в природе все подчинено тому же закону войны: убей, пока не убили тебя. Вы не увидите в природе ни милосердия, ни сострадания.

Так и он – с кем бы и с чем бы он ни встречался, ничего хорошего для себя не ждал.

Ян Хёк, солдат, сам не понимал, что у него сломалось внутри, но чувствовал: что-то не так. И дома он не находил покоя и удовлетворения. Он разучился видеть добро. Выросли красивые и крепкие сыновья, но и в их душах не видел он добра. Не было для них большей радости, чем задираться и драться с кем попало, тем более что они были настолько сильны и ловки, что всегда выходили из драки победителями.

А жена искала утешения в лесу. Она научилась различать целебные травы, верила в живущих под землей лесных гномов и знала, что надо принести им в жертву, чтобы поддерживать мир и согласие. Знала, как лечить болезни, знала, какой совет дать несчастным, страдающим от неразделенной любви. Вскоре она прослыла колдуньей. Люди ее избегали, хотя она тоже никому не причинила зла.

Как-то раз она решилась поговорить с мужем. Надо было выяснить наконец, что его гнетет.

– Тебя словно подменили после этой войны, – сказала она. – Что там с тобой сделали?

Он чуть не ударил ее, и так было каждый раз, когда она заговаривала с ним о войне. Он впадал в ярость. Скоро уже все в округе знали про такую странность и всячески избегали военных разговоров.

Самое удивительное – никто из его однополчан не сказал бы, что он был хуже других или отличался особенной жестокостью. Он был солдатом – вот и все. Но то, что он видел вокруг, ужаснуло его и оставило в душе неизгладимый след. Он перестал замечать хорошее. Все это от войны. Он во всем видел врагов, даже в природе. Решил, что природа не простила ему, что он принимал участие в таком грязном, кровавом и жестоком деле, как война.

К тому времени, когда майоршу прогнали из Экебю, он жил один в своей лесной хижине. Жена умерла, а сыновья разлетелись кто куда. Но во время ярмарки на его хуторе всегда были гости. У него останавливались черноволосые, смуглые бродяги – им было удобно жить там, куда никто не заглядывает, а хозяин уже много лет никуда не ездил и к себе никого не приглашал. Их маленькие длинногривые лошадки тащили за собой телеги с обычным скарбом: точильные станки, паяльники для лужения медной посуды, тюки с тряпьем. За телегами шли громкоголосые, рано постаревшие, отечные от курения и вина веселые женщины с несчитаным количеством детей и жилистые мужчины. Они приезжали на лесной хутор, и жизнь сразу становилась веселее. Они привозили самогон, карты и шумные споры. Было им что рассказать и о конокрадстве, и о кровавых драках.

В пятницу в Брубю открылась ярмарка, и почти сразу убили капитана Леннарта. Бык Монс, тот, что убил капитана, – один из сыновей бывшего пастушка. Поэтому в воскресенье гости усердно подливали Яну Хёку и рассказывали о тюремной жизни, которая уж им-то была знакома более чем хорошо.

Старик сидел на колоде у печи и почти все время молчал. Смотрел большими тусклыми глазами на гостей и молчал. Уже стемнело, но в печи полыхал яркий огонь. В его колеблющемся свете было особенно заметно, в какой беспросветной нужде живут эти пришлые люди, как скверно они одеты.

Внезапно открылась дверь, и в хижине появились две женщины. Графиня Элизабет в сопровождении дочери покойного пастора из Брубю. Старику графиня показалась небесным видением – весь ее прекрасный облик лучился кротостью и добротой. Оказывается, после смерти капитана Леннарта исчез Йоста Берлинг, и она решила обратиться к нему – всем известно, что в этих лесах он знает каждую тропинку. Может быть, он видел пропавшего кавалера? Или, может быть, его видел кто-то из его гостей, они же кочуют в этих краях.

Пустой вопрос. Ни он, ни его гости никого в этих краях не видели.

Ей предложили стул. Она опустилась на него и долго молчала, глядя на огонь. В хижине стало тихо, шум и несвязные пьяные разговоры прекратились – все сидели и с восторгом смотрели на ангельское видение.

Ее, очевидно, испугала внезапная тишина. Она очнулась от раздумий и обратилась к хозяину:

– Дедушка, я слышала, вы служили в армии. Расскажите что-нибудь про войну.

Все замерли – знали, как действуют на хозяина такие просьбы.

Но старик сделал вид, что не слышал.

– Мне было бы очень интересно услышать о войне от того, кто сам в ней участвовал, – продолжила графиня, но осеклась – заметила, что дочь пастора отчаянно жестикулирует и отрицательно качает головой. Наверное, она сказала что-то неуместное. И все уставились на нее так, будто она нарушила неписаный, но важный закон.

Молчание нарушил резкий голос жены одного из бродяг:

– Это же вы были графиней в Борге?

– Это так.

– Другая жизнь была, а? Не то что гоняться по лесу за полоумным пастором. Хороша добыча! И не стыдно вам?

Графиня резко поднялась:

– Отдохнула – и хватит. Спасибо за гостеприимство.

Она пошла к выходу, но у порога ее настигла та самая женщина, которая только что ее стыдила:

– Я просто должна была что-то сказать. Старик не переносит разговоров о войне. Он даже слово «война» слышать не может. Я не хотела вас обидеть, извините.

Графиня кивнула и заторопилась. Но тут она посмотрела на грозный лес, на гору, заслонившую солнце, почувствовала мертвящий холод болотных испарений и резко остановилась, точно вспомнила что-то.

– Анна-Лиза, – сказала она пасторской дочке, – мы должны вернуться. Они нас так хорошо приняли, а я все испортила. Я хочу загладить свою вину. Поговорим со стариком о чем-нибудь повеселее. Не о войне, во всяком случае.

Ах, Элизабет, Элизабет! Она бы охотно посвятила этому жизнь: утешать тех, кто нуждается в утешении.

– Дело вот в чем, – сказала она, не успев переступить порог. – Я боюсь, что Йоста Берлинг ушел в леса, чтобы покончить с собой. Поэтому надо найти его как можно быстрее. Нам с Анной-Лизой, моей подругой и служанкой, несколько раз казалось, что мы его видели, но он каждый раз исчезал. Я почти уверена, что он бродит где-то у той горы, где погибла девушка из Нюгорда. И вот что я сейчас подумала – не идти же мне назад в Экебю за помощью! Здесь столько крепких молодых мужчин, они его без труда поймают.

– Давайте, ребята! – пронзительным голосом выкрикнула та самая женщина, которая стыдила графиню. – Если уж сама графиня не считает зазорным просить лесных бродяг о помощи, грех сидеть на месте.

Парни, ни слова не говоря, повставали с мест и отправились на поиски.

А старый Ян Хёк не сдвинулся с места. Он сидел и смотрел на огонь своими странными, без блеска, глазами. Вся его согбенная фигура выражала такой мрак и такую пугающую безысходность, что молодая графиня никак не могла найти слова, которые могли бы облегчить его душевные муки. Ей было очень неловко, но тут она заметила в темном углу хижины больного ребенка на соломенной подстилке. Рядом какая-то женщина, раскачиваясь и тихо постанывая, нянчила больную руку. Она бросилась к ним и стала помогать, чем могла. Подошли другие, и она очень быстро нашла общий язык с этими измученными, но разговорчивыми женщинами, женами и подругами лесных бродяг.

Через час явились их мужья. Они привели с собой связанного Йосту Берлинга в рваной и грязной одежде и положили перед очагом. Он дико оглядывался и, казалось, мало что соображал в происходящем. Прекрасное лицо его осунулось до неузнаваемости. Все эти дни он спал на холодной, влажной земле, уткнувшись лицом в еще хранящий летнее тепло густой мох, карабкался по острым камням, продирался сквозь колючие заросли. Ни в какую не хотел идти, сказали бродяги, пришлось его связать.

Жена бедняги, увидев, в каком виде ее муж, пришла в негодование.

– Что у вас за вид! – воскликнула она.

– Я не рассчитывал показываться вам на глаза, графиня.

– А разве я не ваша жена? Разве у меня нет права первой узнавать о том, что вас мучит? Я извелась от страха за эти два дня!

– Я повинен в смерти капитана Леннарта. Как я мог показаться вам на глаза? Как я мог?

– Вы же никогда ничего не боялись, Йоста Берлинг!

– Единственное и лучшее, что я могу для вас сделать, Элизабет, – освободить вас от моего существования.

Она сдвинула брови и посмотрела на него с нескрываемым презрением:

– Значит, вы хотели сделать меня вдовой самоубийцы?

Лицо его исказилось.

– Элизабет… умоляю, выйдем отсюда и поговорим с глазу на глаз.

– Зачем? – Ее голос приобрел несвойственную резкость. – Почему бы этим людям не послушать? Разве мы лучше кого-то из них? Скажите мне, кто из них причинил другим столько несчастий, как вы и я? Они дети лесов и пустынных дорог, они вынуждены жить, окруженные всеобщей ненавистью. Пусть же слышат, что грех и страдание не только их удел, что всеми любимый хозяин Экебю Йоста Берлинг тоже натворил немало бед! Вы думаете, ваша жена считает вас выше, чем кого-то из них?

Он с трудом приподнялся на локте и посмотрел на нее с чувством, которое легко было принять за обиду.

– Я вовсе не такой негодяй, каким вы меня считаете!

И он рассказал, что делал эти два дня. В первый день он просто шатался по лесу, изнемогая от угрызений совести, просто не мог никому смотреть в глаза. Но он даже не помышлял о самоубийстве. Прикидывал, не уехать ли ему куда-нибудь в далекие края. Но в воскресенье он спустился с холмов и пошел в церковь в Бру. Ему захотелось еще раз посмотреть на людей, измученных нуждой, на людей, которых он мечтал осчастливить, сидя с покойным пастором у позорной кучи хвороста, на людей, к которым он проникся любовью после той ночи, когда они искали девушку из Нюгорда.

Служба уже началась. Он, стараясь остаться незаметным, прошел на хоры, посмотрел вниз и с жестоким раскаянием вспомнил прошлое. Как бы он хотел донести до них слово Божье, утешить их и ободрить. Он уже слышал эти слова, одухотворенные его собственным отчаянием.

Но этот путь был ему заказан. Тогда он спустился в ризницу и написал завещание. Графине, конечно, это уже известно. Он пообещал, что в Экебю снова закипит работа, что наиболее нуждающимся будет роздано зерно. Он выражал надежду, что его жена и кавалеры выполнят это обещание, когда его с ними не будет.

На выходе он увидел перед домиком приходского совета гроб, грубо сколоченный, но заботливо обитый черным крепом и украшенный венками из стеблей брусники. Не надо было долго думать, чтобы сообразить, что это гроб капитана Леннарта. Вдову попросили поторопиться с похоронами – те, кто приехал на ярмарку издалека, хотели во что бы то ни стало попрощаться со странником божьим, капитаном Леннартом.

Он стоял и смотрел на гроб, не в силах оторвать от него взгляд, и в этот момент на плечо его легла тяжелая рука.

Это был Синтрам.

– Йоста, – сказал он, – если хочешь удивить народ, ляг и умри. Вот это будет номер! Представляешь, как хитро? Честной народ не ждет никакого подвоха, а ты взял и помер. Ляг и умри, говорю я!

Йоста не знал, что и подумать, но ему стало не по себе. Синтрам начал жаловаться, что все его планы опустошить берега Лёвена провалились. На какие только хитрости он не шел! Ради этого сделал так, чтобы управление Экебю перешло к кавалерам, ради этого подбивал пастора из Брубю обирать людей до нитки, ради этого устроил засуху и голод. На ярмарке он собирался нанести последний удар. Голодная и нищая толпа – что может быть лучше! Наверняка начнутся грабежи, а где грабежи – там и до убийств рукой подать, а потом дело доделают судейские и окончательно разорят народ. Голод, бунты, убийства, воровство – кто захочет жить в таком краю? И все это устроит он, Синтрам! Не потому, что Синтрам злодей, а потому, что он любит нетронутую природу. Вид вспаханной земли доводит его, Синтрама, до судорог. И надо же, один человек все испортил! Догадал же его черт умереть в самое неподходящее время.

И тогда Йоста спросил его, зачем ему все это нужно.

– А ты не понял, Йоста? – спросил Синтрам, ухмыляясь, и от этой ухмылки у Йосты по спине побежали мурашки. – Потому что Синтрам и в самом деле злодей! Синтрам – это олицетворенное зло, медведь-шатун в горах, пурга в степи! Потому что убийства и преследования доставляют мне, Синтраму, радость! К черту людей, говорю я, к черту людей! Я их ненавижу. Иной раз, конечно, забавно с ними поиграть, посмотреть, как мечутся они между моими когтями, как дергаются, стараются уйти от моей власти… забавно, забавно, но мне надоели эти игры, Йоста, время игр прошло. Я хочу убивать и разрушать.

Синтрам окончательно потерял рассудок. Начинал он эти игры и в самом деле ради забавы, пусть и злые, но все же игры. Но со злом шутить опасно – оно засасывает человека, как болото. И теперь он воображал себя духом из преисподней. Он с такой любовью предавался злодейству, что оно окончательно завладело его душой. Зло тоже может довести человека до сумасшествия. Не только любовь и философские размышления.

Он был вне себя, этот сумасшедший. В припадке ярости начал ни с того ни с сего срывать с гроба венки.

– Не трогай гроб! – крикнул Йоста.

– Да что ты говоришь? – осклабился Синтрам. – Не трогать гроб? Я не только его потрогаю, я вытащу вашего друга Леннарта на землю и растопчу его труп вместе с венками. Ты что, не видишь, в какой прекрасной серой карете я сюда прибыл?

Йоста и в самом деле только что заметил, что у поворота Синтрама дожидается тюремная повозка. В ней сидели исправник и двое конвойных.

– Как я могу не послать последний привет капитанше из Хельесетера? Это она после смерти мужа начала рыться в старых бумагах и раскопала улики, что я замешан в эту историю с торговлей порохом. Как я могу не напомнить ей, что бабье дело – ткать и печь, а не писать доносы? Как я могу не вознаградить себя за унижение, которое испытал, со слезами умоляя исправника Шарлинга разрешить мне попрощаться с покойным?

И он опять бросился обдирать креп. Кое-где уже показались влажные, грубо струганные доски.

Йоста Берлинг схватил его за руки:

– Оставь в покое гроб! Я отдам все, только оставь в покое гроб!

– Смотри-ка, чего захотел! – воскликнул безумец. – Тогда кричи! Зови на помощь! Пока исправник явится, я много чего успею! Или давай устроим драку. Здесь или на погосте, среди надгробий и венков. Будет на что поглядеть прихожанам!

– Я готов заплатить любую цену! Этот человек не знал покоя при жизни, так пусть хоть после смерти отдохнет его душа. Тебе нужна моя жизнь? Возьми!

– Знаем мы эти обещания, мальчуган.

– Испытайте меня.

– Так ляг и умри, как я сказал.

– Так и сделаю. Но сначала Леннарт должен упокоиться в земле.

На том и порешили. Синтрам взял с Йосты Берлинга клятву, что по истечении двенадцати часов после похорон его не будет в живых.

– Ты в последнее время что-то зачастил с праведными поступками. А теперь я буду уверен, что из тебя ничего порядочного не выйдет.

Для Йосты Берлинга вовсе не составило труда дать такую клятву. Он устал от мук совести и к тому же хотел дать свободу жене. Беда в том, что когда-то он уже поклялся майорше, что не умрет, пока дочка пастора из Брубю служит в Экебю и ей не грозит нищета или что-то еще похуже. Но Синтрам заверил его, что ее уже нельзя считать служанкой, поскольку она унаследовала огромное состояние отца. Йоста возразил, что никто не знает, где покойный пастор спрятал свои богатства, на что Синтрам ухмыльнулся:

– Подумаешь, загадка! В церкви в Бру он их спрятал. В звоннице, среди голубиных гнезд.

И с этими словами Синтрам двинулся к тюремной повозке, а Йоста ушел в лес. Ему почему-то показалось, что будет справедливым, если он лишит себя жизни именно там, где погибла слабоумная девушка из Нюгорда. Там он бродил весь день, видел, что жена его ищет, и не решился покончить с собой чуть не у нее на глазах.

Йоста лежал у печи связанный и монотонно рассказывал эту историю, не поднимая голову.

– О, как мне это знакомо, – сказала Элизабет с горечью. – Как мне это знакомо! Герой! Всегда готов сунуть руку в огонь, всегда готов покончить счеты с жизнью ради очередного приступа самоедства! Как я на это клюнула когда-то, на эту шикарную доблесть! Но этим ничего не добьешься, Йоста. У меня изменились идеалы. Теперь я ценю спокойствие, разум и добрые дела. Вы, должно быть, думаете, что оказали покойному капитану Леннарту большую услугу? Ну, хорошо, сорвал бы Синтрам обивку, перевернул гроб, растоптал венки. Гроб бы подняли, обили и украсили заново. И венки бы нашлись. Вот если бы вы на глазах Синтрама положили руку на гроб этого святого человека и поклялись бы продолжать его дело, помогать бедным, которых Синтрам хотел выжить отсюда! Такой поступок я бы оценила. А что сделали вы? Если бы вы в церкви не рвались читать проповедь, а просто сказали голодным людям – не как священник, а как человек: я буду помогать вам, чем могу! А вы хотите переложить все на слабые плечи жены и немощных, смешных стариков.

– Мы, кавалеры, не свободные люди, – сказал Йоста после долгого молчания. – Мы связаны клятвой. Жить для радости, и только для радости. И горе нам, если мы изменим этому слову. Вы даже не знаете, графиня, чем это может кончиться.

– Вот уж воистину горе вам! – передразнила его графиня. – Потому что среди кавалеров вы оказались самым трусливым! Вчера все одиннадцать сидели в своем флигеле мрачные, как совы. Вас нет, капитан Леннарт погиб, честь и слава Экебю поругана. К тодди даже не прикоснулись, боялись показаться мне на глаза. И тогда моя служанка Анна-Лиза пошла к ним. Вот эта самая, что стоит здесь, хорошо вам знакомая Анна-Лиза, дочь покойного пастора из Брубю, пошла к ним. Она девушка разумная, могу сказать, что именно она не дала вам окончательно разорить Экебю за этот год, отчаянно боролась с вашим безумным расточительством и еще более безумным бездельем.

«Сегодня я опять была у отца в усадьбе, – сказала она им, – но ничего не нашла. Все векселя оплачены, долгов нет, но и денег нет. Ни в ящиках, ни в шкафах. Денег нет».

«Не убивайся уж так, Анна-Лиза», – утешил ее Беренкройц.

«Когда майорша ушла, – продолжила Анна-Лиза, – она просила меня проследить за ее поместьем. И если бы найти отцовские деньги, я бы отстроила Экебю. Но я их не нашла. Поэтому прихватила кое-что из позорной кучи щепок, которая довела отца до смерти. Потому что я заслужила этот позор. Что я скажу хозяйке, когда она увидит, что сделалось с Экебю?»

«Не принимай все так близко к сердцу», – опять попытался успокоить ее Беренкройц.

«Но мусор я взяла не только для себя. Думаю, сиятельные господа заслужили этот позор не меньше! Прошу вас! Мой славный родитель принес в этот мир меньше бед и разорения, чем господа кавалеры!»

И она обошла кавалеров и вручила каждому щепотку мокрых щепок. Кто-то начал ворчать, но остальные понуро молчали. В конце концов все тот же Беренкройц сказал:

«Спасибо, Анна-Лиза. Все правильно. Ты можешь идти».

А когда она ушла, он впечатал кулак в стол с такой силой, что стаканы подпрыгнули, а некоторые даже повалились.

«С этой минуты, – зарычал он, – никакого пьянства! Допились! Ничего подобного я больше не допущу!»

Встал и вышел.

За ним потянулись и остальные. И знаете, куда они пошли, Йоста? Они пошли к реке, туда, где до наводнения стояли кузница и мельница. Они пошли туда и начали работать, растаскивать камни и бревна. Старики не выдержали позора, они наконец поняли, что натворили. Разорили Экебю. Знаю, знаю, вы считаете работу делом зазорным, но, очевидно, стыд за содеянное пересилил. Более того, Йоста, знаете, что они сделали? Они послали Анну-Лизу за майоршей. А вы? Что делаете вы?

Йоста выдавил из себя еще один аргумент:

– Что вы хотите от меня, графиня? Что вы хотите от разжалованного священника? Я презираем людьми и ненавистен Богу.

– А еще я была в церкви в Брубю, – будто не слыша его слов, продолжила графиня. – Две женщины просили передать вам привет.

«Передай Йосте, – сказала Марианна Синклер, – что женщина, которая любила, никогда не станет презирать предмет своей любви».

«Передай Йосте, – сказала Анна Шернхёк, – что у меня все хорошо. Я управляюсь с обоими поместьями, и своим, и с Бергой. Люди говорят, что я становлюсь второй майоршей. Я уже не думаю о любви, только о работе. В Берге немного успокоились, горе уже не так остро. Но мы очень переживаем за Йосту и молим Господа за него. Но когда же, когда же он станет взрослым?»

– Вы презираемы людьми? – продолжила графиня. – Не в этом дело. Скорее наоборот – вас окружили любовью, и в этом ваша беда. И женщины, и друзья… стоит вам засмеяться, пошутить или спеть, и все грехи прощены. Все, что вы вытворяете, находит у них понимание и прощение. И у вас язык поворачивается назвать себя презираемым?

Как вы можете говорить, что вы ненавистны Богу? Почему вы не остались и не проводили капитана Леннарта в последний путь? Это были необычные похороны. Слух, что божий странник убит, мгновенно разлетелся по округе. На отпевание пришли тысячи людей. На огромной поляне за погостом было не протолкнуться. Процессия уже выстроилась перед домом общины, ждали только старого проста. Известно было, что он болен, церемонию вести не сможет, но прийти обещал. И обещание выполнил – опустив голову, погруженный в размышления о неумолимой старости, занял он место во главе похоронной процессии. Ничего необычного он не заметил. Слишком многих пришлось ему отпевать на своем веку. Он так и прошел весь путь, не поднимая головы и не замечая ничего вокруг. Пробормотал последние слова молитвы: «Из земли ты вышел, в землю вернешься», бросил на гроб пригоршню влажной земли и собрался уходить.

Но тут дьякон начал псалом. Впрочем, не думаю, что бас дьякона вывел бы проста из задумчивости, если бы тот пел один. Но дьякон пел не один. Его тут же поддержали сотни, если не тысячи, голосов. Пели все – мужчины, женщины и дети. И тогда прост провел ладонью по глазам и поднял голову. Он не мог понять, откуда это пение. Он с трудом поднялся на кучу земли и обомлел. За всю свою долгую службу он никогда не видел ничего подобного. Мужчины в старых, потрепанных похоронных шляпах, женщины в белых передниках – все они пели последний псалом, и у всех были слезы на глазах.

И старому, опытному священнику стало не по себе. Он понял, что обязан произнести слова утешения. Это его долг. Но где их найти? Что он скажет этим так искренне скорбящим людям?

Негромкий, но на редкость стройный многоголосый хор смолк. И прост молитвенно поднял руки.

«Я вижу, у вас большое горе, – сказал он. – Горе всегда тяжкий груз. И груз этот нести стократно тяжелее вам, кому предстоит еще долго топтать земные тропы, чем мне, кто скоро расстанется с этим миром».

Он в ужасе замолчал. Его голос был слишком слаб. Мало того, он никак не мог найти нужные слова. Но постепенно глаза его налились юношеским сиянием, к нему словно вернулись молодость и здоровье.

Ах, какую надгробную речь он произнес, Йоста! Сначала рассказал, что ему было известно о страннике божьем. Потом напомнил, что не внешний блеск и даже не какие-то особые таланты принесли тому всеобщую любовь, а то, и только то, что он всегда следовал по пути, указанному ему Богом. И он молил нас именем Спасителя поступать так же. Пусть каждый любит каждого, пусть каждый помогает и поддерживает ближнего и видит в нем только хорошее. Каждый должен поступать, как замечательный капитан Леннарт. Он не мог раздавать богатые дары, но его кротость и любовь к ближнему сами по себе были неоценимым даром.

И вдруг прост начал объяснять нам, что же произошло за этот последний год. Он, оказывается, уверен, что это всего лишь необходимые приготовления к эре счастья, и она придет, нужно только набраться терпения и любви. В этот трудный год божественная суть человека пробивалась, только как отдельные лучи пробиваются сквозь лесную чащу, но придет время, и она засияет, как яркое полуденное солнце!

Мы слушали его, как слушают пророка. Всем вдруг захотелось любить друг друга, всем захотелось стать добрыми и хорошими.

Он поднял глаза к небу, воздел руки и призвал мир в наш край.

«Именем Бога, – сказал он, – пусть прекратятся распри и беспорядки! Пусть мир поселится в ваших сердцах и во всей природе! Пусть все обретут покой – и камни, и деревья, и звери земные, и птицы небесные! Пусть никто, ничто и никому не причиняет обиды и зла!»

– И знаешь, Йоста, – графиня внезапно перешла на «ты», – знаешь, Йоста, произошло чудо. Вершины гор засияли, а осенняя дымка стала нежно-розовой.

А под конец он сказал, что так продолжаться не может и не будет. Кто-то придет, сказал он. Уверен, Бог наш не хочет, чтобы вы погибли. Он пришлет того, кто накормит голодных и поведет по пути истины.

И все подумали о тебе, Йоста. Даже не подумали – мы твердо знали, что прост говорит о тебе. Все ведь уже слышали, что за завещание ты оставил в церкви. И после этого ты отправился в лес умирать! Люди ждут тебя, Йоста. В каждой хибаре только и разговоров, что раз уж сумасброд Йоста Берлинг из Экебю рвется им помочь, значит, все обойдется. Ты их герой, Йоста. Они видят в тебе героя и спасителя.

Я вижу, и ты понял, что священник говорил о тебе, и я думаю, одно это заставит тебя расстаться с желанием покончить счеты с жизнью.

Но я, твоя жена, Йоста, говорю тебе вот что: ты должен выполнять свой долг – помогать людям. Только не воображай, что ты посланец Божий, прост не это имел в виду. Помогать людям может каждый, запомни это. Для этого не нужны подвиги, зажигательные речи, не надо блистать и поражать воображение. Не надо, чтобы твои выходки обсуждали на каждом хуторе. Надо работать, вот и все.

Но подумай хорошенько, Йоста, прежде чем отказаться от данному Синтраму слова! У тебя теперь есть право умереть, и ты должен помнить, что жизнь отныне не предложит тебе весь набор кавалерских радостей. Признаюсь, у меня было желание бросить все и уехать домой, на юг. Мне казалось, я по своим грехам не заслужила такого счастья, как быть рядом с тобой всю жизнь. Но я остаюсь, Йоста. Если ты вернешь слово Синтраму, если ты раздумаешь умирать, я остаюсь с тобой. Но не жди веселья, не ищи развлечений! Я найду в себе силы, я заставлю тебя выполнять свой долг, а это нелегкий путь. Но разве я имею право на слова счастья и надежды? Мы с тобой причинили столько горя и страданий людям, что их темные тени всегда будут стоять у нашего очага. Не знаю, способно ли еще мое исстрадавшееся сердце на любовь. Боюсь, нас ждет бесслезная, но и безрадостная жизнь, жизнь-искупление. Подумай, подумай и еще раз подумай, Йоста, что ты выбираешь – смерть или жизнь.

Она не стала дожидаться ответа. Кивнула дочери пастора и ушла. Но не успела войти в лес, как горько разрыдалась и рыдала всю дорогу до Экебю. И, только вернувшись домой, вспомнила, что так и не поговорила со старым солдатом о чем-нибудь веселом, чтобы отвлечь его от горьких дум.

А там, на лесном хуторе, после ухода графини долго царила тишина.

– Вечная хвала Господу Богу нашему! – ни с того ни с сего почти крикнул хозяин.

Все обернулись, настолько неожиданным было его восклицание. Он обвел взглядом сидящих:

– Зло, зло и зло! Я ничего не видел вокруг, кроме зла. На войне открылись мои глаза, и я понял, что все вокруг – сплошное зло. Злые мужчины, злые женщины, зло и ненависть везде, среди людей и в природе, в лесу и в поле. Но она-то, та, что ушла, – она добра! Мой дом посетил праведный и добрый человек. Я буду долго помнить ее в своем одиночестве. Она всегда будет со мной.

Он развязал Йосту Берлинга, поднял и торжественно протянул ему руку.

– Ненавидимый Богом, назвал ты себя. – Он покачал головой. – Возможно, так и было, но все изменилось. Я тоже мог бы так сказать про себя, но все изменилось. С тех пор как она побывала в моем доме, все изменилось! Она – само добро!

На следующий день Ян Хёк явился к исправнику Шарлингу.

– Я должен нести свой крест, – сказал старый солдат. – Я был злым человеком и воспитал злых сыновей. Я виноват в том, что произошло на ярмарке. И я прошу, чтобы в тюрьму посадили не сына моего, а меня.

Но конечно, никакими законами такое предусмотрено не было. И тогда он последовал за сыном на каторгу и был там все время, пока тот не отбыл свой срок. Это, возможно, самая трогательная из всех старых историй, но ее вам расскажет кто-нибудь другой.