В семидесятые годы восемнадцатого века в Германии родился некий Кевенхюллер, впоследствии прославившийся ученостью, острым умом и редкостной изобретательностью. Он был сыном бургграфа, мог бы жить в замке и ездить на охоту с самим королем, если бы захотел.

Но он не хотел.

А что он хотел? Хотел, к примеру, укрепить на самой высокой башне замка ветряную мельницу. Переделать рыцарский зал в кузницу, а девичью – в часовую мастерскую. Дай ему волю, он заполнил бы весь замок вращающимися колесами и рычагами. Но поскольку воплотить в жизнь такие обширные проекты никто ему не разрешил, он надумал учиться на часовых дел мастера и покинул замок. Он узнал все, что можно узнать, о зубчатых колесиках, пружинах, анкерах и маятниках. Он научился делать солнечные и звездные часы, которыми пользуются астрономы, маятники с попискивающими канарейками и дующими в рожки пастушками. Он построил машину, с помощью которой можно было играть на колоколах разные мелодии, такую огромную, что еле уместилась в звоннице. Но мог смастерить и часики, умещающиеся в крошечном медальоне.

Получив диплом часового мастера, он взял посох, котомку с инструментами и пошел бродить из края в край, изучал, что делают в разных странах с шариками, роликами, колесами и шестеренками. Еще раз заметим, что Кевенхюллер был не обычным часовщиком – он был великим изобретателем, и, как у каждого великого человека, у него была великая цель: с помощью машин улучшить жизнь людей.

Много стран он обошел, пока добрался до Вермланда, где, как он слышал, достигли высокого искусства в изготовлении мельничных колес, а в шахтах используют подъемники.

И как-то ясным солнечным утром произошло знаменательное событие.

Он переходил городскую площадь в Карлстаде. Надо же было такому случиться, что лесная фея, дриада, или, как их называют в Вермланде, лесовичка, тоже решила прогуляться по городу. Ей стало скучно в лесу, к тому же одолевало любопытство: что это за штука такая – город, как там живут люди и чем занимаются? Она тоже переходила площадь, как раз навстречу Кевенхюллеру.

Вот это была встреча для дипломированного часовых дел мастера! У нее были яркие зеленые глаза, прямые светлые волосы чуть не до земли и платье из переливающегося муарового шелка, тоже зеленое, зеленее некуда. Троллица, язычница, можете называть ее как угодно, но среди девушек Карлстада, поголовно христианок, Кевенхюллер никогда не встречал такой несказанной красоты. Он, ошеломленный, замер на месте, а она шла ему навстречу.

Откуда она явилась? Из непроходимых лесов, где растут огромные, как деревья, папоротники, где высоченные сосны закрывают небо, где до оранжевой хвои, толстым слоем укрывшей землю, долетают лишь скупые брызги солнечного дождя? Где линнея карабкается по заросшим лишайником валунам?

До чего же мне хотелось бы оказаться на месте Кевенхюллера! Как я мечтала увидеть эту красавицу, посмотреть на листья папоротника и еловый лапник, вплетенные в прямые, неправдоподобно длинные волосы! Опасливо дотронуться до маленькой гадюки на шее, которую она носит вместо ожерелья! Представьте только ее гибкую рысью походку, представьте ореол ароматов сосновой смолы и земляники, линнеи и мха!

И представьте себя на месте тех, кто глазел на нее, когда она решила прогуляться по центральной площади Карлстада. Испуганные лошади бросались в галоп при виде ее развевающихся волос, уличные мальчишки бежали за ней любопытной стайкой, мясники побросали безмены и топоры и разинули рот от удивления. Женщины визжали, кто-то побежал за епископом – кто еще сможет выдворить нечистую силу из города? Не случилось бы беды…

А она шла, не замедляя и не ускоряя шаг, спокойно и величественно, а когда улыбнулась, Кевенхюллер заметил маленькие, острые, как у хищника, зубы.

Поверх платья она надела накидку – должно быть, посчитала, что в накидке люди не распознают, кто она такая. Но как вы думаете, что она забыла? Она забыла прикрыть хвост! И он волочился за ней по мостовой, и кисточка на конце забавно перепрыгивала с булыжника на булыжник.

Кевенхюллер заметил непорядок, и ему стало обидно, что такая красавица может сделаться предметом насмешек и издевательств. Он подошел к ней и с поклоном произнес заранее придуманную светскую фразу:

– Не соблаговолит ли ваша светлость подобрать шлейф?

Лесовичка была заметно тронута его заботой. А еще больше изысканной вежливостью, с какой он указал ей на ее оплошность. Она остановилась, посмотрела на него, и ему показалось, что искры ее взгляда зажгли ему голову.

– Знай, Кевенхюллер, что отныне ты своими волшебными руками можешь сотворить все что угодно, любое чудо, но при одном условии: повторить это чудо тебе не удастся.

Так она сказала, а ведь всем известно, что эти зеленоглазые красавицы из чащи всегда держат свое слово. И что они могут одарить человека, заслужившего их приязнь, любым талантом и любыми возможностями.

Кевенхюллер остался в Карлстаде, снял там мастерскую и работал день и ночь. И через восемь дней он и в самом деле сотворил чудо: самоходный экипаж. Он мог подниматься в гору и спускаться с горы, ехать по желанию хозяина быстрее или медленнее. Им можно было управлять, он поворачивал и разворачивался, его можно было остановить и снова привести в действие. Это было чудо, а не экипаж, и главное, не надо никаких лошадей! Он ехал сам по себе.

Кевенхюллер за одну ночь стал знаменитостью, самые уважаемые люди города искали с ним знакомства. Он был так горд своим самоходным экипажем, что поехал в Стокгольм – показать чудо техники королю. Своим ходом – ни перекладных, ни дилижансов, ни жестких деревянных лавок на постоялых дворах. Через несколько часов он въехал в королевский дворец.

Король и придворные вышли посмотреть новинку и рассыпались в комплиментах. В конце концов король сказал:

– Ты должен подарить мне этот экипаж, Кевенхюллер.

Кевенхюллер отрицательно покачал головой, но король продолжал настаивать. И тут Кевенхюллеру привиделась среди фрейлин улыбающаяся светловолосая красавица в зеленом муаровом платье. Конечно же это была лесовичка, и он тут же понял, что именно она и подбивает короля забрать у него экипаж. Как можно отказать королю? Но Кевенхюллер не мог смириться с мыслью, что кто-то другой, а не он, будет владеть его замечательной машиной. И он разогнался и въехал в стену дворца. Машина разбилась вдребезги, по королевскому двору покатились гайки, шестеренки, валики и прочая техническая ерунда.

Кевенхюллер вернулся в Карлстад и, проклиная себя за тщеславие, начал делать новый экипаж. Но у него ничего не получалось. И тогда он с ужасом вспомнил заклятие Зеленой: сотворить – да, повторить – нет. Повторить чудо ты не сможешь никогда. Кевенхюллер пришел в отчаяние. Подумайте сами: он оставил роскошную жизнь в отцовском дворце, чтобы приносить пользу, чтобы сделать жизнь людей легче и лучше, а не показывать фокусы, не творить чудеса, которые никогда и никому, кроме него самого, не могут послужить. И его вовсе не утешало, что он стал великим мастером. Даже не великим, а величайшим. Какой в этом толк, если он не может сделать свои изобретения доступными всем?

И так этот ученый человек, изобретатель и мастер на все руки затосковал по разумному, полезному делу, что подался в каменотесы и каменщики.

Именно в эти годы он построил большую башню у Западного моста в Карлстаде, по образцу центральной башни отцовского замка. Принято думать, что он собирался скопировать весь замок – жилые помещения, порталы, внутренние дворы, валы и висячие башенки, – ему казалось, что такой замысел изящен и полезен для жителей: рыцарский замок на берегу Кларэльвена.

Полезен, потому что он хотел осуществить свою детскую мечту. В залах замка должно было разместиться все, что касается промышленности и ремесла. Припудренные мукой, как клоуны, мельники, и кузнецы, и часовщики с зелеными козырьками над уставшими от мелкой работы глазами, и красильщики с темными от кислот руками, и токари, и слесари, и шлифовальщики – все должны были найти место в Замке Труда, как он мысленно величал свое детище.

И до поры до времени все шло хорошо. Начал он, как вы помните, с башни. Сам вытесал камни, сам изобрел раствор, сам сложил башню, укрепил крылья – там должна разместиться мельница. Теперь пора браться за кузницу.

В один прекрасный день он стоял и любовался на свое творение. И тут в голове у него зашумело. Его зазнобило, что было странно в такой жаркий день. Он сразу понял, в чем дело. Зеленая посмотрела на него своими сияющими глазами, и снова, как и в первый раз, в голове вспыхнул пожар.

Кевенхюллер заперся в мастерской, не ел и не спал, и через восемь дней было готово новое, невиданное изобретение.

Он вышел на крышу своей башни и начал укреплять на руках крылья.

Двое уличных мальчишек и один гимназист, удившие уклейку с моста, бросили удочки и помчались по городу с криками:

– Кевенхюллер сейчас полетит! Полетит по воздуху!

И пока наш изобретатель совершенно спокойно прилаживал крылья, собралась толпа, заполнившая все прилегавшие к мосту узкие улочки Старого города.

Служанки побросали кипящие кастрюли и подходящее тесто, старухи надели очки, отложили недовязанные чулки и засеменили к башне. Даже бургомистр с советниками перенесли важное совещание. А что говорить про школяров, если сам ректор отшвырнул учебник грамматики в угол и поспешил к реке!

Вскоре у Западного моста через Кларэльвен собрался весь город. И на самом мосту был черно от народа, и на Соляной площади, и на берегу – от моста аж до усадьбы епископа. Зевак было, пожалуй, даже больше, чем на Персидской ярмарке, когда через город проезжал король Густав III. До сих пор вспоминают, что карета короля мчалась с такой бешеной скоростью, что на поворотах наклонялась и вставала на два колеса.

В конце концов Кевенхюллер затянул последние ремни, взмахнул перепончатыми крыльями – и поднялся в воздух. Он парил в воздушном океане свободно и легко, вдыхал чистый, крепкий, как самогон, воздух и чувствовал, как в нем закипает древняя рыцарская кровь. Он начал пробовать свои крылья. Он переворачивался в воздухе, как голубь, парил, как коршун. Очень скоро он убедился, что крылья его быстры, как у ласточки, и управляется он с ними легко, как ястреб.

Далеко внизу он видел задранные головы толпы. А ведь он мог бы каждому из этих людей изготовить пару таких крыльев. И если все смогут парить, как он, в чистом прохладном воздухе, они забудут о вражде и ежедневных дрязгах. Ах, какие люди будут тогда жить на земле! В воздухе места хватит всем.

Но тут же он вспомнил о лесовичке. Так продолжаться не может. Он должен во что бы то ни стало найти Зеленую и снять проклятие.

Но искать ее не потребовалось. Он увидел почти ослепшими от яркого солнца глазами, как навстречу ему летит кто-то на таких же крыльях, как у него, только больше и наверняка сильнее. Потом он разглядел и летунью. Светлые волосы развеваются на ветру, полощется зеленое муаровое платье, зеленые, дикие, как у рыси, глаза пронзительно светятся. Это она, она! Лесовичка!

Он бросился к ней, сам не зная, что хочет: то ли сбить ее на землю, то ли поцеловать и признаться в любви, – все что угодно, лишь бы заставить снять заклятие. Здравый смысл изменил ему. Он видел перед собой только развевающиеся волосы и зеленые, искрящиеся диким блеском глаза. Он раскрыл свои руки-крылья, чтобы поймать ее в объятия, их крылья переплелись, но, как уже сказано, крылья у лесной волшебницы были куда больше и сильнее. Его крылья разлетелись в щепки, и он полетел вниз.

Очнулся он на крыше башни, рядом с уродливой кучей буковых реек, пергаментных перемычек и деревянных шестеренок – все, что осталось от его летательной машины. Оказывается, он принял построенную им же мельницу за воздушный корабль лесовички. Огромные лопасти подхватили его, прокрутили несколько раз и сбросили на крышу собственной башни.

На этом игра закончилась.

Кевенхюллером овладело отчаяние. Его больше не привлекала участь добросовестного ремесленника, честно исполняющего свою работу, ведь его умения и способности создавать чудесные машины никому, кроме него, не нужны. Он даже не решался приступить к одолевавшим его замыслам – если их постигнет та же участь, если он опять создаст чудесные машины и тут же их разрушит, сердце его разорвется от горя. А если не разрушит, сойдет с ума, потому что они никому, кроме него, не могут принести никакой пользы.

Он разыскал свою рабочую котомку и сучковатый посох, оставил мельницу так, как он ее построил, и отправился искать Зеленую.

Купил лошадь и повозку: он уже не был так легок на ногу – давал о себе знать возраст. Рассказывают, что, как только он подъезжал к лесу, тут же натягивал вожжи, спрыгивал с коляски и кричал:

– Лесовичка, лесовичка, это я, Кевенхюллер! Отзовись!

Но она не отзывалась.

Так, поплутав по лесам Вермланда, он приехал в Экебю. Это было за несколько лет до изгнания майорши. Его приняли весело и радушно, и он остался жить. Кавалерский флигель пополнился высоким, крепко сложенным рыцарем, незаменимым и на охоте, и у пивной бочки. К нему вернулись детские воспоминания. Он разрешал называть себя графом и со временем стал выглядеть как настоящий немецкий барон, который только и поглядывает на земли своих соседей и родственников – а не отхватить ли кусочек? Орлиный нос, густые брови, остроконечная бородка-эспаньолка и гордо закрученные усы.

Он стал одним из кавалеров, не лучше и не хуже тех, чьи души майорша, как поговаривали, запродала врагу рода человеческого. Его волосы поседели, а неугомонный ум погрузился в спячку. Он уже не помнил подвиги своей молодости. Стал другим человеком – во всяком случае, не тем, кто изобрел самоходный экипаж и летательную машину. Всё это пустые россказни, говорил он, ничего подобного не было.

Но времена изменились. Майоршу выгнали из Экебю, и в поместье стали хозяйничать кавалеры. И началась такая жизнь – хоть святых выноси. Словно ураган налетел на несчастное поместье. Возобновились юношеские проделки. Сделать что-то полезное почиталось чуть ли не смертным грехом. Люди безумствовали на земле, духи – на небесах. Из Дувера то и дело прибегали волки с ведьмами на спинах, природа вытворяла невесть что, и нечего удивляться, что в Экебю явилась лесовичка.

Кавалеры и знать не знали, кто она такая. Они по наивности решили, что к ним пришла молодая женщина в нужде и беде, женщина, которую довела до отчаяния жестокая свекровь. Они дали ей приют, почитали ее как королеву и любили, как собственного ребенка.

Только Кевенхюллер распознал ее. Поначалу он был так же слеп, как остальные. Но как-то раз она по неосторожности надела зеленое платье из переливающегося муарового шелка, и он сразу все понял.

Она сидит на лучшем диване в Экебю, обитом китайским штофом, а эти старые шуты не знают, чем ей услужить. Один готовит ей еду, другой изображает камергера, третий – придворного музыканта, четвертый чинит ее сапожки. Ловкачка всех прибрала к рукам. Злодейка изображает больную – Кевенхюллер прекрасно знает, что это за болезнь. Да она просто издевается над этими простаками, как издевалась над ним! Подумать только, такое жестокое заклятие в благодарность за искреннюю, пусть и мелкую, услугу.

Он предупреждал. Никто не скажет, что он не предупреждал.

Вы только посмотрите на эти маленькие острые зубки, на эти дикие, светящиеся глаза. Это дриада, лесная троллица, лесовичка! В эти неспокойные времена чему удивляться? Вся нечисть словно с цепи сорвалась. Она уничтожит нас, поверьте мне, я уже имел с ней дело.

Но странное дело, как только Кевенхюллер распознал свою супостатку, к нему вернулась жажда деятельности. Как всегда, началось с невыносимого жжения в голове, и он знал, что тому причиной – искры из ее глаз проникли ему прямо в душу. Пальцы болели от желания взяться за молоток и напильник. Он пытался сопротивляться, но куда там! С горечью в сердце надел он рабочий халат и уединился в старой слесарной мастерской.

И из Экебю по всему Вермланду пронесся слух: Кевенхюллер опять взялся за работу!

И кавалеры, затаив дыхание, прислушивались к стуку молотка, скрежету напильников и тяжелым вздохам кузнечных мехов.

Похоже, вскоре увидит свет новое чудо. И что это будет? Может, он научит нас ходить по воде, как посуху? А может, его посетило вдохновение, когда он смотрел на небо, и теперь собирается построить лестницу к Плеядам? Захотел повидаться с семью дочерями Атланта?

Для такого человека нет ничего невозможного. Все видели собственными глазами, как он летает по воздуху. Все видели, как его самоходный экипаж мчался по улицам Карлстада. Лесная фея одарила его необычайным даром. Ничего невозможного – люди переглядывались и покачивали головами.

И в ночь не то на первое, не то на второе октября новое чудо было готово. Кевенхюллер вышел из мастерской, держа в руках свое изобретение – непрерывно вращающееся колесо. Оно крутилось так быстро, что не различить спиц, но они сияли, как солнце, и каждый мог ощутить исходящий от колеса жар. Кевенхюллер сотворил маленькое солнце! Была глубокая ночь, но когда он появился на пороге мастерской, стало светло как днем. Воробьи удивились и начали возбужденно чирикать. Небо оставалось черным, но невидимые до того облака загорелись розоватым утренним золотом.

Ничего подобного даже и вообразить нельзя! Теперь на земле не будет ни мрака, ни стужи. У Кевенхюллера даже голова закружилась от такой мысли. Конечно, солнце пусть продолжает всходить и заходить как ему заблагорассудится, но когда оно зайдет за горизонт, тысячи и тысячи колес Кевенхюллера – он уже дал им название: «Колеса Кевенхюллера» – засияют по всей земле, и воздух будет дрожать, как в самый жаркий июльский день! Можно будет собирать урожай под звездным январским небом, земляника и брусника будут плодоносить круглый год, и лед никогда больше не скует прозрачную родниковую воду.

Это будет совсем другая планета. Его колеса заменят шубы для бедных, полуденное солнце для заточенных под землей шахтеров. Они обеспечат фабрики энергией, оживят природу, дадут людям новую, счастливую жизнь…

Но Кевенхюллер прекрасно понимал – все это только мечты. Лесовичка никогда не допустит массовое производство его волшебных колес. И его охватила жажда мести. Он должен ее убить! Убить во что бы то ни стало… от ярости он уже мало соображал, что делает.

Кевенхюллер побежал в усадьбу и поставил свое колесо под лестницей в передней. Он рассчитал, что деревянная лестница вскоре загорится и злая волшебница погибнет в огне.

Он вернулся в мастерскую и сел у двери, прислушиваясь.

Вскоре послышались испуганные крики. Похоже, ему удался очередной подвиг.

Бегайте, вопите, таскайте воду! Ей никуда не деться, троллице. Не валяться ей больше на штофных диванчиках!

Пусть она покрутится там, пусть мечется из комнаты в комнату, ища спасения! Ах, как красиво, наверное, горит зеленый муар, как волшебно играют языки пламени в ее колдовских волосах! Смелее, смелее, огонь! Ей ли играть с тобой в прятки? Лови ее! Против огня даже ведьмы бессильны, так что не бойся ее колдовства. Она тебя не укротит. Пусть горит, подлая колдунья! Этого еще мало, другие по ее милости горят всю жизнь!

Звон пожарных колоколов, скрип подъезжающих повозок, хлюпанье насосов, качающих воду с озера, беготня с ведрами – все напрасно. Сбежались хуторяне и арендаторы со всей округи – напрасно, напрасно! Команды, крики, стоны – напрасно! Вот верхний этаж закачался, будто потерял равновесие, с разрывающим душу треском провалились горящие стропила, и сразу стал слышнее чудовищный рев бушующего в усадьбе пожара.

А Кевенхюллер сидел на колоде для рубки дров, умиротворенно улыбался и потирал руки.

Раздался страшный грохот, словно бы небо обрушилось на землю, и он подпрыгнул от восторга:

– Все! Потолочные балки обрушились. Теперь там никому не уцелеть! Либо раздавило, либо сгорела, к черту. Там ей и место.

Ему пришлось пожертвовать честью и славой Экебю, чтобы разделаться с этой нечистью. Все погибло – роскошные залы, в которых, казалось, навсегда поселились радость и веселье, где каждый изразец, каждая половая доска дышали воспоминаниями, стол, прогибающийся под тяжестью изысканных блюд, приготовленных французом-поваром, дорогая старинная мебель, редкостные – теперь, должно быть, и не сыщешь таких – серебро и фарфор. Погибло и его огненное колесо…

И он с пронзительным криком вскочил с колоды. Огненное колесо! Его колесо, его солнце, образец, по которому должны были быть изготовлены тысячи и тысячи таких же колес, – неужели он сам поставил его под лестницей в усадьбе?

– Неужели я сошел с ума? – спросил он себя с ужасом. – Как я мог решиться на такое?

И в ту же секунду открылась дверь мастерской.

На пороге стояла зеленая волшебница, улыбающаяся и прекрасная. На зеленом платье муарового шелка ни пятнышка, ни запаха дыма в волосах. Такая же, какой он увидел ее в молодости на площади в Карлстаде, с волочащимся хвостом, с сияющими зелеными глазами, благоухающая дикими ароматами леса.

– Теперь и Экебю горит, – сказала она и засмеялась.

Кевенхюллер уже изготовился швырнуть в нее кувалду, но в последнюю секунду разглядел, что у нее в руке. А в руке у нее было вот что: двумя пальцами, чуть на отлете, она держала его маленькое солнце, его огненное колесо.

– Смотри-ка, я спасла твое колесико!

Кевенхюллер отбросил кувалду и упал перед ней на колени.

– Ты разбила мой экипаж, ты сломала мои крылья, ты загубила мою жизнь! Будь же милосердной, я ничего дурного тебе не сделал!

Она легко вспрыгнула на верстак, сидела там, покачивая ногами, юная и прекрасная. Сидела и лукаво улыбалась. Точно такая, как в Карлстаде.

– Значит, ты догадался, кто я такая.

– Я знаю тебя, я всегда знал тебя. Ты муза вдохновения. Но дай же мне свободу! Забери назад свой дар! Я не хочу творить чудеса! Я хочу стать обычным человеком! Почему, почему ты меня преследуешь?

– Ты безумен, – тихо сказала лесовичка. – Я никогда не желала тебе зла. Я наградила тебя великим даром, но, если ты настаиваешь, могу забрать его назад. Но подумай хорошенько, чтобы потом не пожалеть.

– Не пожалею! – выкрикнул Кевенхюллер. – Забери этот дьявольский дар, он мне ни к чему.

– Сначала ты должен уничтожить вот это. – Она швырнула к его ногам огненное колесо.

Он ни секунды не сомневался – поднял кувалду и обрушил ее на свое изобретение. Он был уверен – если оно не может служить людям, будет служить дьяволу. Сноп искр взвился в воздух, горящие осколки разлетелись по мастерской. Все было кончено – погибло его последнее чудо.

– Теперь я могу забрать назад свой подарок, – скучно сказала лесная фея. – Считай, что уже забрала.

Она спрыгнула с верстака и пошла к выходу. Открыла дверь, и фигура ее озарилась багровым светом бушующего пожара. Он поднял глаза – ему захотелось посмотреть на нее в последний раз.

Она была прекраснее, чем когда-либо, но Кевенхюллеру, как он ни вглядывался, не удалось различить даже следов злорадства. Она была печальна, серьезна и горда.

– Безумец, – повторила она. – Разве я запрещала тебе отдавать свое изобретение другим? Другие могли бы построить тысячи и миллионы самоходных экипажей, летательных машин и солнечных колес. Мне просто не хотелось, чтобы такой гений, как ты, гнул спину у станка.

И с этими словами она ушла. Кевенхюллер еще два дня безумствовал, а потом стал обычным человеком. Как все.

Но в припадке сумасшествия он сжег Экебю. Никто, правда, не пострадал. Но какое горе для кавалеров! Гостеприимный дом, приют счастья и радости жизни, прекратил свое существование. По их вине.